kalakazo

Серафимушка с Надин после недели
благословлённых старцем,
Марииных нощных стояний,
и спя всего по три часа в сутки,
ходили словно шарики накаченныя воздухом:
духовенная силища так и пёрла
из их щуплых телес,
и самой Надеждушке казалося,
что возжелай они сейчас
сдвигать горы,
летать по воздуху,
очищать прокаженных,
воскрешать мертвых,
и у них точно всё это получится.
Однако на второй недели почались "страхования":
в постирушечной где они с отроком спали,
во время их нощнаго бдения,
всё починало тихохонько
греметь и пограхатывать,
грязныя монасьи подрясники вперемежку с чистыми
вершить левитацию,
и какая -то сгущавшаяся над ними
темная и страшная густобровная сила,
пыталась подобраться к ним со спины,
и со святой молитвы вытолкать.
У Надин среди святых и священных слов,
вдруг вставлялись самые нелепыя и
богохульственныя глаголы,
а задёргавшемуся и истекающему пеною Серафимушке
в падучем обмороке привиделся
отечий Апоркалипсис:
зарастающия лесом поля,
обглодки коровников,
ободранныя до сталкерскаго неглиже заводы,
полная в стране разруха,
и тем паче разруха в головах,
и сбившейся в стаи
и поклонившейся уже Зверю
одичавший гегегемон
дерзостно махал кистинём
при больших дорозях,
на каких и высвечивалася огненно
токмо одна цифирь "1992".
На престоле в Иссакиевском соборе
воссел сам Антихрист,
и у представшего пред ним
старца Иоанна Крестьянкина
вопрошал:"И где ж твоё стадо?" -
"В аду!" - "Ну и ты иди туда же!"
Тоже самое призошло
и с другими вопрошёнными старцами - потаковниками,
и над всем миром слышался лязг
и дикой хохот...

Старческой трудодень у архимандрита Наум Сенрикё
почался с поясничного прострелу,
и головной мигрени после нощнаго сна в руку -
о великом Армагедоне и конце свету.
В том ужасном воткровенном видении
снилася ему голозадая, голоногая, голопузая,
блудница Бабилонская,
коя потрясуя силиконовыма грудями
и размахивая хоругвью с Нерукотворенным Спасом
победственно и въезжала
в московитый Кремль,
вместо лошади оседлав
"диакона всея Руси",
и выкрикивая какую - то тарабанщину:
"Сиська, писька, хвост!" -
полный п...ц, одним словом,
из очевиденно скорого
апокалипсно отечьего будущего.
Кое как раскочегарившись, старец Наум,
двенадцать пар,
испрашивавших благословение на венчание,
развёл по монастырям,
а восемь парочек,
у коих "женилка" уже
очевидно непомерно выросла,
попутал местами,
благословив тут же жениться и замуж выходить,
на тех кого видели они
вовсе первой раз в жизни,
по старческому на то "прозрению".
Восемь белых попов,
вместе со своими попадьями,
впавших в "блуд под венцом",
старец благословил на сухоядение,
и епитимьёй на пятьсоть земных поклончиков
перед нощным упокоением.
А двум лаврским иеромонасям
невольно соблудивших,
не с бабой,
слава тебе Господи,
а с честным ебискупом,
назначил совсем уже строгую епитимимью:
по три земных поклона ежедневенно,
с "Богородицей Дево радуйся!"
Так что к концу вечерни,
"солома для огня вечнующего",
была старцем
благополученно разгребенна...

Менее всего архимандрит Наум Байбородин
отзывчив на упрёки, а то и обвинения
из стана "конкурирующих предприятий",
(и прежде всего "кирилловцев"),
в том, что он явился создателем
внутри Православия
самой обычной тоталитарной секты:
с культом гуру
и якобы им же отстроенной
строгой иерархичности
по степени приближенности к его телу,
беспрекословным послушанием,
ненавистью к отступникам
и чётко наработанными схемами
привлечения новых адептов.
Пускай брешут: церковныя шавки лают,
а воНаумленной старцем караван идёт.
Так какашками кидались и ранее
в подвижников духовных
разного рода юроды да прихлебатели
и прочаи погубители
корабля церковного.
Ничто так не губит Православие,
как распространившейся
нынче уже на всех и на вся
дух наплевизма, апатии и духовного теплохладия.
Церковь изнутри,
почти уже без остатку,
съела ржа всеобщего расхоложения,
обмирщения и богемы.
Русский человек,
а честнее сказать "гомосоветикус",
от рождения своего
ведь ленив и аморфен,
и в духовной жизни,
едва только переступил он порог церковный,
вскорости перегорает,
и становится похожим на
потухшую головёху.
Что такое нынешний "православный",
как не обыкновенный лежебокный студень,
как самое распоследнее "гавно в проруби",
неспособное ни свою задницу
отодрать от дивана,
ни понудить себя восстать на молитву?
Сколько нынче развелось "богословов",
какие вовсе не молятся,
"миссионеров", ещё недавенно
призывавших штурмовать
зиящие высоты коммунизму,
а сейчас столь же бойко,
наподобе уличных девок,
зазывающие всех и вся в Православие.
Но какое? - Без "соли и перца",
осолившеееся, потерявшее силу,
разжиженное до чечевичной похлёбки,
и наповерку оказывающееся
всё тем же блядословным "комсомолом"...

Архимандрит Наум Байбородин
поразил Надин своей юркостью
и заботливаым поспешением.
Как в ватный кокон он в эту заботливость
сразу же и заключил Надежду,
и на её душе стало наконец - то покойственно,
как за каменной спиной.
На прочих старцах Серафимушка
каких только бесов не лицезрел,
и прежде всего бесов потаковничества и лицемерства,
а на старце Науме никаких бесов
вовсе не узревалось,
а напротив сидели на его плечах
одни только ангелы,
и по кошачьи приятственно мурлыкали,
подмахивая хвостиками,
точно то не монасьи плечи вовсе,
а тёплая сугревная деревенская печь.
Сам старче Наум, доподлино ведал,
каковыя о нём нелепственныя слухи распускают,
особливо близлежащие конкуренты -
так называемыя "кирилловцы",
сторонницы "царского пути",
но более духовно трезвого духовника,
чем он сам,
он ведь и взаправдешно
не ведал вовсе.
И первое что Надин он благословил -
это просыпаться в средине нощи
и сотворять семьсот земных поклонов
с Иисусовой молитовкой:
"В Великий пост свершается раз в году
такая служба как "Мариино стояние",
так вот пусть Мариино стояние
отселе у тебя и будет каждый Божий день.
И отрока с собою на тоже самое понуждай:
"се Жених грядет в полунощи"
и до его Второго и славного пришествия
осталось ведь совсем немножечко..."

Вчера меня, распустившего сопли,
едко задел , дорогой мой друже die_ante_bellum,
в сердцах вымолвивший про миф о "шестидесятниках":
"Завидую Вашему юношескому идеализму))).
Ну какие там ершистые идеалисты!?
Бессовестные комсомольские коньюктурщики,
достойные родителей палачьи дети..."
http://kalakazo.livejournal.com/490684.html?thread=7494844#t7494844
Трудно уже вспомнить,
что скажем в 70-х
у меня вызывало столь
яростливое отторжение
от этих самых "шестидесятников"?
В ходу пользовалась у них
благосклонным популяром
непременная присловица:
"Старик, так ты же гений!!!"
И кто бы из них сам
в этом всамделишно бы сомневался? -
Ни тени самоиронии
или хотя бы взгляда на себя со стороны,
они так и прожили свою творческую жизнь,
всё с тем же "кукишем в кармане",
и почитая его некоим
поведанным миру "откровением".
От них несло, и даже попросту разило
нахватанным с "творческих вояжей"
на "разлагающийся" и "гниющий" Запад,
натужливым (под Америку) плейбойством,
и одновременно самым суконным комсячеством:
"Ещё одна победа - мы за ценой не постоим!"
Ни слова в простоте,
а всё с какими - то позерскими феатронными ужимками.
И почему - то непереносимы
своим вечно "плохим тиатром"
были именно московиты:
Окуджава своей показушной слащавастью,
Аксёнов - раёшным пижонством,
Евтушенко и Вознесенский -
экстрадным громовержством под Маяковского,
а несравненная Бэлла - своей будуарностью:
"Женя, это правда что Бэлла пьёт водку стаканами?" -
"Чушь и голая неправда: ибо не водку, но только чистый коньяк!"
Иногда казалось, что вот этих
"казанских сирот" и "мальчиков со станции Зима"
просто взяли да и назначили
одним указом
в литературныя генералы,
однако в их
литературно генеральских мундирах
словно недоставало ватных подбивок
под сутулыя мальчиковыя плечи,
от чего и смотрелись они всегда в них "ряженными"
и литературными дырками от бублика.
У партийной номенклатуры
они числились в разряде "обслуги":
двапритопоприхлопных массовиков - затейников.
Сами же себе они казались небожителями,
где то рядышком с Пушкиным и Толстым,
"героями пятилетки"
и будучи совдепной "витриною",
искренно забавлялись игрою
в Нитшеановских сверхчеловечиков.
И как всегда эти самые Манфреды, Бругильды да Валькирии,
после нощных посиделок
да оргийных витийств,
обнаруживались всё той же
"мордой в салате"...

В Даниловом отроку Серафимушке
соизволилось наконец - то прославиться:
улицезрев понурого деспоту Смоленского
он смело подошёл к нему:
"Не печалься владыко:
двадцать лет спустя станешь Святейшим!
А вот тебе на патриаршем престоле и приемничек!" -
взглядом указав
ещё на одного "маменькиного сыночка",
с детства подле юбки
скитавшегося по монастырям:
с пуговку росточком
но уже двадцатилетнего иеромонася
служившего в ту пору
в Виленском сельце Колайняй.
За его спиной маячила
пристально владыку поглащая очесами
и сама его "маменька" -
в очень узких московских кругах
широко известная "духовная писательница":
ей всё время казалася, что монаси, и ебискупы тоже,
всё время от неё текут да тащатся.
"А ты, мил мой, особенно то и не тушуйся -
прослывёшь вторым Сальери!"
Братия распознав, что отрок дерзновенно прочит в патриархи
"никодимовца заядлого,
кудеяра и обаятеля Смоленского - ерисиархи вельего",
тут же из монастыря
Серафимушку с Надин и выгнала.
Отрок отряхнув прах со стоп своих
и плакася горестливо
отправился с Надеждою к отцу Науму...

В ленинградской школе
где Серафимушка уже к третьему уроку,
ковыряясь в носу,
засыпал прямо на парте,
слышно было как гудущие мухи,
падали вдруг,
очевидно сдыхая от непереносимой скукотищи.
В церкви на Серафимовском кладбищи,
куда архимандрит Иоанн Крестьянкин
заповедал Надин ходить,
густо пахло борщом и поросячьими котлетами,
так что их густое амбре
не мог перешибить
выпускавшийся тогда Софрино
канифольный ладан.
Отец Василий - ленинградский старец,
встретил Надежду уже сытым,
весело ткнулся в неё
своим арбузным пузом,
и уже через пять собеседных минут,
удосужился игриво
ущипнуть её за пухлый зад.
Ночь она в истерике прорыдала
на своей пружинной кровати,
так что разбуркавшийся Серафимушка,
стал мамочку утешать:
"Мамочка не плачь:
давай лучше завтра же поедем в Данилов!"
В Даниловом монастыре,
всё ещё шёл дым коромыслом,
от всецерковенной стройки,
но вместе с тем
висела пелена
какого - то всеобщего духовного пламенения.
Понравился Серафимушке прежде всего иеромонах Борис -
худенький, яко спичка,
молчаливо строгий аскет и подвижник.
Глаз Надин супротив запал на его сокелейника -
игумена Евстафия,
удивлявшего своим ненапускным
смирением и кротостию.
Но обоих поразил слепой монашек Серафим:
тот стоял посреди собору,
закатив свои незрячие очи горе,
и быстро быстро перебирая
своими худющими пальчиками
книжицу с рельефными буквицами,
читал Псалтырь,
и сам казался на фоне братии,
пламенеющей свечой.
И о чудо: монась Серафим,
с благословения архимандрита Евлогия,
уже оказывается "окормлял"
и даже принимал исповедание помыслов.
Так и решено было дружно
на семейном совете,
в духовники себе
избрать пламенного монася Серафима...

Ушёл в мир иной Василий Аксёнов,
тот самый казанский мальчик Васенька,
из "Крутого маршрута" Евгении Гинзбург,
кричавший "Мамочка, мамочка  не уходи!",
когда её 37-м - жену председателя Казанского горсовета -
уводили на рассвете.
В четыре годика,
он в буквальном смысле,
стал "казанской сиротой",
новый 1938-й
встречая в бывшем Ипатьевском монастыре -
приёмнике для деток "врагов народа" -
с плохо замазанными фресками,
где  временами, сквозь белила,
проступал лик Пресвятой Богородицы.
В 48-м у пятнадцатилетнего Васеньки
нашлось мужество  оправиться
по материнским стопам
в страну Макара и его телят - Магадан,
где после лагерей,
на вольное поселение
и была определена его мамочка.
Себя Василий Павлович "сделал сам":
стиляга и битник, "гражданин мира",
заочно влюблённый в Америку,
как то и положенно тогда,
в стол кропавший повестушки,
Валентину Катаеву - тогдашнему редактору "Юности",
он понравился одним только звучным сравнением:
"стоячие воды канала были похожи
на запыленную крышку рояля".
И уже за одно это Катаев
благословил младого судового доктора
на литературную жизнь.
Своими "Коллегами" - первой "на слуху"
звучной повестушкой,
Василий Аксёнов первым
и смог съартикулировать
ставшее вскорости культовым
понятие "шестидесятники":
ершистых идеалистов,
"неистовых Виссарионов",
колючих и занозистых "подростков",
готовых спорить до первых петухов.
Таковым был и сам Василий Аксёнов,
и именно с таких как он
и ваял своего Андрея Рублёва
Андрей Арсеньевич Тарковский,
изобразив средневекового изуграфа
меж молотом и наковальней
извечной рефлексии,
всегда и во всём сомневающимся,
и неуверенном прежде всего
в собственном пути и творчестве...

Проснулся Серафимушка от собственного крику,
на полу монастырской кухни,
среди настоянного запаха
жаренной кислой капусты,
под горою с вечера всё ещё немытой посуды,
где и почивал он по обычаю на матрасике
рядышком с маменькой.
Сама Надин прижимала его головушку
к своей груди,
а отрок Серафимушка
захлёбывался от судоржного плачу:
всё ему оказывается приснилося -
и стадионное миссионерство
из неведомо какого далёкого будущего,
и штурмовавшие его милость
несметныя толпы,
и его младостарчество.
На дворе стояла осень
всё того же юбилейного 1988-го году,
в кармане у Надин было ни гроша,
а отец Иоанн Крестьянкин
при виде Надежды с отроком,
сердито хмурился бровями,
настаивая на их возвращении в Ленинград:
"Срочно в школу и к докторам!"
"Священная болесть" не оставляла малыша,
и от своего дара бесовидения он сам не ведал,
куда ему деваться.
Вот уже с утреца,
по монастырской "дороге крови",
величаво спускался с толпою холёных немчиков,
длиннобородый архиебискуп Шестирим.
На его гвардейской выправке спине
и косой сажени плечах
сидело по бесу,
и они бранчливо меж собою спорничали:
"Это Я спасаю Церковь!", - важливо рек
бес подстрою и подлаживания под афеизм.
"Нет это Я спасаю Церковь!" - несоглашалси
бес отречения от мучеников.
"Да нет же - это я спасаю Церковь!" -
полагал бес Иудионого лобзания,
"И всё это враки - это Я спасаю Церковь!" -
настаивал бес Тридцати серебрянников...
И куда прикажете от сего кошмару
Серафимушке было деваться?

"Старец! Старец! Старец Серафим!" -
трёхсотысячная стадионная
толпа молодёжи,
скандировала имя младостарца.
То на всеотечьем форуме
православнутой молодёжи
его старчикова слова
ожидали как манны с небес.
Сначала для разогреву толпы
выступало похожее на немытую, нечёсанную
и вечно беременную бабу,
в засаленной рясе существо
с комической кликухой
"протодиакон всея Руси":
"Христос Вас любит
такими какие вы есть -
обкуренных, заколотых,
заторчавшихся на экстази,
надувшихся пива..."
Следом дуэтом пели,
чудесно обратившиеся вдруг в Православие,
Гарик Сукачёв и Боринька Моисеев,
про православную "голубую луну".
Затем "от Славочки",
был показ православной моды,
где в качестве моделей
фланировали инокини
Серафимо Девеевского монастыря.
И уже перед самим старцевым словом
в подтанцовочный пляс пустились
православныя девицы
в топиках,
со стразовыми крестиками
в ушах, носах и заголённых пупочках:
"Православная женщина не свиноматка,
чтоб ежегодно рожать!
Детки мои, живите в своё удовольствие!" -
"А-а -а!" - завыла, затопала, засвистела
в знак одобрения
обколотое, обкуренное,
заторчавшееся на экстази
племя младое и незнакомое.
"А-а-а!" - то кричал во сне
младой отрок Серафим,
пытаясь пробуркаться
от какого - то,
очевидно кошмарного
наваждения...

Глядючи на окружавший его
церковенный паноптикум,
младостарец Серафимушка,
мудрственно, не по годам, убеждался,
что менее всего возможен
в отечьем православии,
дух единства - дух соборности,
и сколько у нас в матушке России православных,
столько у нас получается и православий:
у каждого ведь оно своё и особенное.
Здесь и панический страх перед сглазом и порчей:
"Колдуют то ведь сплошь все:
и манаси и монахини,
и попы и даже архиреи!"
И вера в совсем уже скорый апокалипсис,
ибо "жиды и католики захватили Церковь изнутри".
И абсолютная сумятица и раскардаш
в православных головах
в отношении "како веруюши":
задай вопросец о Святой Троице
любому, с бурсацким дипломом, попу,
и какой только ереси
из его блаженнейших уст
не услышишь.
Наглыя, холённыя и балованныя детки духовенства,
меж собою дрались беспристанно,
зато как первую заповедь Христову,
ведали, что белый хлеб в пост вкушать нельзя:
в него ведь безбожники
молочную сыворотку добавляют.
Большая часть православного гегемона
никогда не чистила зубы перед "причастием",
и тем паче за смертный грех почитала
вкушение рыбы после не "в суд и осуждение",
святого причащения.
Однако тут же, после столь "благодатственной" службы,
помогая на уборке храма,
с остервенением хлестала
случайных захожан,
норовивших свечку поставить,
мокрой тряпкой по ногам...

"Ау" - Ау!" - после старческого трудодни,
сотен и сотен лиц,
добивавшихся "тет а тет"наго разговору,
Серафимушка в поисках
хоть одного "христьянина, в нём же несть лукаствия",
готов был посреди дни
ходить со возжённым светильником в руках:
то ли это совдепия породила стольких мутантов,
что в даже в сокровенной и интимной вере,
они норовили обмануть самих себя
и заодно лукаво надуть и младостарца:
"Как это Вы меня на аборт благословить не хотите?
Да меня сам Святейший на одиннадцать абортов
самоличнейше и благословил!" -
"Как это так?!" -
"Да вот так: когда я приходила в Елоховский,
то завидев меня святейший Пимен
тут же выходил на амвон,
и говорил мне:"Благословение Господне на вас...",
а я складывала руки лодочкой,
и тут же следом и шла в абортарий..."
Глядючи на все эти причуды со стороны,
да ещё объявлявших себя
в таком количестве,
все эти хитрости лукавого разумения,
смахивали на одну огромную психопатологию,
точно вирусом неправды во всём и вся,
заразился весь, когда то слывший "богоносцем", народ:
школьницами будущие паломницы,
подчищали в дневниках колы да двойки,
в институтах нещадливо списывали со шпор,
а на взрослой работе
занимались в основном "приписками"
и иммитацией бурной деятельности.
И как это уже не удивительно,
и в религиозной вере
продолжая столь же изощрённо лукавить,
находя лазейки в собственной совести
и пытаясь в качестве сатисфакции
покрыть их
старцевым благословением...
Однако безусловно правым оказывался
и святитель Тихон Задонский,
ещё во в осмьнадцатом веце
горечливо заметившим:
"Нынче несть уже христианства,
но токмо одно лицемерство"

В немерянном количестве
мозолили глаза младостарцу Серафимушке
и церковныя шараможники.
Сама эта кликуха "шарамыжник"
к народному языку
плотно прилипла
как известно в 1812-м,
когда отбившиеся от наполеоновского табора
французкие солдатики,
начинали на крестьянском дворе
канючить корочку хлебушка,
с предупредительно вежливаго обращения:
"Mon cher ami ... (Мой милый друг)".
Церковныя шаромыжники,
с медными поверх пиджачной пары,
иконами и крестами на груди,
вполне прилично и чисто одетыя,
как правило за воротник
изрядливо не закладывавшия,
церемонно вежливыя
и с обращением ко всем,
в любое время года:
"Радость моя! Христос воскресе!" ,
брать с поповского носу
в 70-я - 80-я годы,
меньше 10 - 15 рублёв
откровенно брезговали,
а со всероссийского старца
норовили слупить и все 25-ть:
"Так мне ж только до Почаева доехать,
а там я ведь точно "честную жизнь" почну!"
Так что обойдя всю монастырску братию,
и напередавав всем поклоны
лично "от старца Наума",
и насобирав милостыни
на добрых три инженерских зарплаты,
такой кот Базилио
починал изрядливо юродничать
и на старцевом глазу,
достаточно ёрнически
пародируя церковную риторику:
"На тебе твои 25-ть -
только ради Христа,
что глаза мои
тебя более бы не видели!" -
И церковенной шаромыжник,
во исполнение старцева благословения,
тут же под полу,
пряча нагрудныя кресты и панагии,
рысью добегал до ближайшей,
и как правило,
самой лучшей в слободе ресторации,
где плотно изволивал откушать
с паштецем из гусиной печёнки,
с красной икоркой и белорыбицей,
с откупоренной под это дело
бутылкой "Саперави",
и к вечеру отправлял свои смиренныя стопы
уже к следующей святой обители,
выкупая для своей милости
полностью четырёхместное купе -
чтоб ему "никто молиться не мешал"...

В тощем сустатке от навещавших старца
оставались затюканныя зубрежом да долбежом бурсаки,
на коих с плеча на плечо
поскакивал бесёнок,
настырливо распевавший:
"Не хочу учиться, а хочу жаниться",
и то и дело вопрошавших Серафимушку:
"Мой правящий архирей хочет,
чтобы я принимал монашество,
а я хочу жениться: что же мне делать старче?"
Была ещё и "православная молодёжь",
мечтавшая "о подвигах о славе",
о том чтоб стать вторыми Зинонами в иконописании,
и Шмеманами в богословии,
однако донельзя инфантильная,
всегда сонная,
от рождения ленивая,
по традиции дрыхнувшая до полудни,
и не способная ни к ежедневенно
систематическому труду,
ни к настойчивому понуждению себя в молитве.
За молодёжью маячила ещё и
бледнонемочная "православная интеллигенция":
для них "православие" являлось не более как
алтернативной идеологией,
и в силу вполне сознательной маргинальности,
они и выбирали церковность,
как противоядие
от во всём гнетущей совдепии.
Как на подбор, все "интелихенты" наезжали
просить у старца благословение на эмиграцию,
не во имя свободы или творчества,
а во имя "хлеба куса":
с тонущего отечьего Титаника
всем им хотелось поскорее "свалить"
и позабыть матушку Россию,
как дурной сон...

Удельный вес православнутых дамочек,
каким хотелося "жить"
непременно рядышком со старцем,
"дышать" с ним одним воздухом,
молиться подле,
утешаться вблизиру от него,
тоже оказался непомерно велик.
Всем им хотелося
младостарца Серафимушку
кормить конфектами,
сажать его на свои дебелыя коленки,
тискать как живую плюшевую игрушку,
и с ней же вприжимку,
"как в далёком детстве",
укладываться на суровливое и нощное
монастырское ложе.
Казалось бы "банальная" дамская влюбчивость,
но и внутри монастырских стен
городит турусы и
выстраивает замысловатыя
идоложертвенныя кумирни.
Женское сердечко, порою само неспособно
отделить привязанность к духовнику,
от трепетной к нему плотской страсти,
от чего паломчества к обожаемому старчику
и порождает со столь хрупкой дамской психикой,
совершенно нежданныя метаморфозы.
Среди таких пылко бившихся вкруг Серафимушки
женских сердец,
почему то во велием множестве
обреталося попадей.
Их мужья метеорами,
вопреки даже их воле,
влетали в церковную жизнь,
впопыхах на горячке рукополагались,
в жажде вырванным из груди
пылающим сердцем
освящать придорожный путь,
но достаточно скоро перегорали,
обращаясь в потухшия головёхи.
Попадьи же супротив - медленно возогреваясь,
и обретая вкус к "духовной жизни",
когда их мужья становились похожими
на основательно выжатый лимон,
и ехали к младостарчику Серафимушке,
чтоб хоть немножечко у костерка погретися.
Им хотелось "общаться" с младостарцем,
однако для общения
в первую очередь потребно холодная голова
и совсем ведь уже трезвенное рассуждение...

Посетители старцевы,
порой узрев его только раз,
да и то издалеча,
потом уже всю оставшуюся жизнь
почитали себя "духовными чадцами" старца:
"Живу то ведь по воле старца,
как в самыя заповедно апостольския времена!"
Так что младостарец Серафимушка,
едва только почал старчествовать,
старчествуя без году неделю,
как духовным отцом числился
уже у трёх тыщ
православных христиан.
В церковенном обществе потребления,
ведь старец - это самый лакомой деликатес,
и нет большего удовольствия
для богоносного гегемона,
чем к месту,
а порой и вовсе не к месту,
вставить: "А вот мой духовный отец, старец такой - то..."
Старец Серафимушка,
дожив до осьмилетнего возраста,
откровенно говоря,
так и не встретил ни одного,
среди обратившихся в православие,
кто бы из злого стал бы добрым,
из раздражительного - хоть чуть более кротким,
из тщеславного - смиренным,
напротив: как раз у православных "конвертов",
под влиянием "духовного преображения",
тщеславие да честолюбие
и разросталось и бычилось,
до невероятнейших размеров...

Старчествовать отрок Серафим научился поскору -
этож не советы давать, тем с кем пуд соли съел.
Основательная часть православного люда,
осаждавшая нашего младостарца,
желая сбагрить тёщу в советский дом престарелых,
или свекровь - в дом хроников,
родимаго муженька - в лепрозорий для алкоголиков,
или климаксную жёнушку,
с расползающейся,
наподобе туалетной бумаги,
психикой,
спровадить в психушку,
или что - нибудь ещё столь же благородственное
и морально безупречное,
непременно должны были это соделать,
естественно со старческого "благословления".
Важно было только "по умному"
сформулировать вопрошание,
и в нужном месте расставить акценты:
"Вы бы знали, какой он негодяй, какой подонок!"
Некоторые благочестивые души,
челночно курсировали от старца к старцу,
объезжая всех старчиков подряд,
пока нужное "благословление"
и не удосуживались получить.
"Благословите, старче, нас на брак!" -
молодая парочка - вся в белом -
плюхнулась перед Серафимушкой на колени:
"Какой Вам брак, бесово отродье:
у тебя двое деток,
и ты замужем за диаконом,
да ты и сам, как регент,
венчан на хористке..."
И парочка стыдливо
и несолоно хлебавше,
отправилась к другому старчику,
испрашивать "Божье благословление"...

Младостарческой неразгибон
починался у Серафимушки
сразу же после братского молебну:
пять автобусов с "заездом ко старцу" из Москвы,
четыре из Ленинграду,
три из Киева,
почему то только один из Минска,
и целый поезд из самого аж Владивостока.
И стар и млад ехал,
к зачинателю возрождения Святой Руси,
всё ещё с партейным али комсомольским билетом,
в нагрудном,
прикрывающим трепетное сердце,
кармашке,
диаматным мусором в голове,
подчас с дважды одоленным Марксовым "Капиталом",
и с ни строчки
так и вовсе непрочитаного Евангелия.
Да и зачем?
Так уж устроен русский человек,
что для обращения к "вере отцов",
ему и книжек никаких ненадобно,
да и с московским или питерским
обыкновенным попом
ему вроде как и говорить не о чем,
но жизненно необходимо улицезреть старца,
и потом креститься,
или наоборот: сначала принять святое крещение,
но потом неспременно свидеться со старцем,
лицом к лицу,
как в "уверении Фомы",
столкнуться с неизреченным светом,
изливаемым из старческих очей:
"Господь мой, и Бог мой!"
В шесть утра несметная толпа
уже бушевала у врат Успенского храма,
ломилася вперёд,
ходила друг у дружки по головам,
как если бы это
точно в Гостинке
выбросили бы вдруг на прилавок,
партию французких босоножек.
Тон задавала Адриановская безотцовщина:
"порченныя" гудели утробами,
хрюкали и по вурдалакски выли,
по протодиаконски ими же басили,
и меж собою утробно же и переговаривались:
"Мальчик с пальчик, а сильной то какой!" -
"Как смотрить то, ух как смотрит!" -
"А глаза то, глаза то какие!"
Заежанские толпы
неофитскаго гегемона,
доселе никогда несталкивавшиеся с
"церковенной мистикой",
от этих утробенных переговоров
пробирал спинной холодок,
и всем при виде младостарца Серафима,
становилося до жути страшно...

http://www.liveinternet.ru/photo/velos/post18187799/

Мало уже кто помнит,
но поднявший милоть
занемотствовавших вдруг старцев,
семилетний отрок Серафимушка,
и положил ведь начало на Святой Руси
"небывалому духовному возрождению".
Раису Максимовну,
посетившую монастырь "инкогнито",
с небольшой только свитою в пятнадцать человек,
и задрапированную самолично от Кардена,
в костюм "деловой женщины" ,
чтоб быть в нём
никем неузнанной
и казаться "как все",
отрок младостарец встретил
у самых врат обители:
"А крестик то где?!"
Раиса Максимовна
под пристальным взглядом отрока стушевалась,
и тут же нацепила на себя
кулончик в виде крестика от Картье,
прикупленный ей для такого случая,
на рождественской распродаже в Парижске,
за семьсот тыщ французких франков.
Серафимушка лучезарно улыбился
доставшимся ему
от святого папеньки
столь разительным для женского сердца обаянием,
и протянул Раисе Максимовне просфору:
"Надобно бы и духовную перестройку уже начинать!" -
"Да, да, Михаил Сергеевич завтра же о ней и позаботится!"
И точно: на следующий же день,
сорок лет спустя
после исторической зустречи
с Иосифом Виссарионычем,
синодальных старцев снова вызвали во Кремль,
а озабоченный деспотно властным
уверением дорогой жёнушки,
Михаил Сергеич Горбачёв,
произнёс пред ними речь
про "общечеловеческие ценности"...

От столь чудесного обретения
в Печёрском загоне
нового духоносного тайнозрителя,
младостарца Серафимушки,
на настоящих честных старцев
напало моровое поветрие.
Архимандрит Иоанн Крестьянкин,
сказавшись уже навсегда "болящинким",
вовсе перестал показываться на людях,
и даже к своим духовным чадушкам
из питерского духовенства,
высылая на порог
свою келейницу Татьяну:
"Что надобно? Счас у батюшки спрошу!"
И вернувшись в келью старцеву,
где тот сам отмокал в ванне,
забавя себя чтением
знаменитой тогда детской книжки о Карлсоне,
с какого отец Иоанн и ваял образ
всероссийского старца,
Татьяна молчаливо потерев мочалкой,
своему кряхтящему авве
широкую спину,
возвращалась назад,
проговоривая якобы старцем
сказанной ответец.
На загривке у Татьяны,
игриво болтая ножками,
сидел толстенной бесёнок
"чистейшой прелести чистейший образец"
и самолично подсказывал ей ответы.
И как то не чудно - почти всегда "правильныя".
Старец Адриан,
разобиженный запретом
"совета старцев",
устраивать соборныя отчитки,
из заветных кубышек,
по спекулятивному курсу 25 к 1,
срочно поменял советские пенязи
на американские зелёныя,
и решился было уже срочно
подаваться в Америку
и там переходить в Зарубежную Церкву.
А отца Николая Гурьянова,
сами же "чёрныя головёшки" -
его в монасьем чине
сторожевыя келейницы,
во избежание публичного посрамления,
заперли в домике,
и уже месяцами его
оттудова не выпускали.
"Пустите меня отсюдова, люди добрыя!" -
молил залитской протопоп,
но зов его был совершенно безуспешен.
Несметныя толпы народа,
со всей матушки России,
чающие тотчасного старцева ответу -
"продавать корову али только гусачек?",
"жаниться или в монастырь уходить?",
"бросать мужа или малость погодить?",
"жив мой пропащий сын, или уже давно помер?" -
собирались у заветной калитки,
но уже безо всякого
спасительного ответу:
"Старец болен, и принять никого не может!"..

Последующие события,
повязанныя с появлением в монастыре
юного старца,
развивались наподобе
излившегося на братию
апокалипсного потопа:
бесы сидевшие на возжелавших
"жития постнического"
стали с Серафимушкой общаться,
и наперебой ему рассказывать
о разного рода монасьих шалостях.
И самое жуткое - тихонькой бес мшелоимства,
сидевший на каждом иноце,
показывал отроку бесовидцу,
ни что иное,
как стёжку дороженьку
к заветным трёхлитровым баночкам:
по тогдашне завёдённому в духовенстве обычаю,
мироносицкий ручеёк
советские попы
меняли на сторублёвки с Лукичём,
плотно набивая ими
трёхлитровую стеклотару,
консервируя её
наподобе солёненьких огурчиков,
и зарывая где - нибудь в огороде.
Серафимушка не только мог поведать
о числе тех заветных банок,
но и на спор с отцом экономом "на десяточку",
доведя того до домика в Печёрах,
по завещанию перешедшего тому
от одной богомолицы,
тут же под назревающими в парнике помидорами,
да под грядками с лучком и редисочкой,
своим дубовым посохом,
наскирдованныя 27 банок и прощупал.
Серафим маменькин карман пополнил
советскими десятью рублями,
на какие тогда можно было скатать в Питер
и вернуться обратно.
А сами отцы постники и отцы бессребренники,
в покаянном страхе и трепете
бросились те
банки раскапывать да распечатывать,
скупив тогда на корню
всю продававшуюся в Печёрах недвижимость,
и весь в Софрино,
произведённый тамошними умельцами
запас митр и
наперсных крестов "с украшениями"...

Дар бесозрения
открывшийся в отроке Серафемушке,
не на шутку всполошил монастырскую братию.
Сей, в буквальном смысле, младостарец,
воочаю лицезрел на трапезе,
когда братия сидела
с постными физиями,
как на каждом иноце,
ведут смертный бой,
заушая друг дружку
два беса:
и бесёнок тщеславия,
завсегда побеждал,
на сём прилюдном феатроне,
беса чревоугодия.
Более того, для вострого глазу Серафимушки
и стены монасьих келий оказалися
уже всегда отверсты,
и он удосуживался быть свидетелем,
как за затворёнными дверьми,
братия после той самй постной трапезы,
шла на поводу беса тайноядения -
вытаскивая из закромов явства
равночисленные меню
кремлёвского спецбуфета.
И предавая себя в волю беса гортанобесия
починала очередную бутылочку
армянского коньяка семилетней выдержки,
уже безудержу
отдаваясь бесу самого
фривольного винопитиия.
А ведь это,
по монастырскому табелю о провинностях,
даже не грехи вовсе,
а так себе - обыденныя послабления
жития постнического...

А самому отроку Серафиму
с посещением его "священной болестию",
открылся дар видения бесовского.
Бесы были и впрямь,
как пупсообразныя ангелочки на картинках,
с крылышками,
единственно что только яйцеголовыя,
и наготу свою прятавшие
под монасьобразной спецовкой.
По бесу, а то и по два, и по три
сидело на паломницах
вступавших в монастырь,
и самый старшенькой среди них - бес блуда,
пока сами хозяюшки стыдливо тупили очи,
громко и без зазрения совести смеялси,
заставляя угагатывать и суседних братчиков:
бесов лукавствия и превыспреннаго любопытства.
По десятку бесов висело уже
и на паломничавших
в святую обитель
белых попах:
бесята плотно обсиживали их пухлыя плечи,
цеплялись за косицы,
стянутыя резинкою,
путались в масленных волосах,
раскачивались на наперстных,
цельнометалического злата и "с брюликами"
наперстных крестах,
словно то малыя детки,
держались за подол поповской рясы,
и горделиво восседали
точно на аналоях,
на их вечнобеременных животах:
"Живота просиша у тебе, и дал еси им!"
И когда такой батюшок,
кичливо опускал в монастырскую кружку,
одинокий советский рупь,
аналойный бес среблюбия
и скверноприбытческаго стяжательства,
начинал хохотать громким басом,
впадая в трясучку,
от чего и поповский живот,
тоже починал
важливо и очевиденно уже для всех,
степенно колыхатися...

После приключившегося с Серафимушкой
падучего приступу,
мнение старцев радикально разошлись:
архимандрит Иоанн Крестьянкин,
известный во всём сторонник
"меры" да "царского пути",
настаивал Серафима лечить у докторов,
и что хватить, дескать,
Надюше шастать по монастырям,
а надобно наконец - то осесть в Ленинграде
и учить ребёнка школьным премудростям.
Архимандрит Адриан супротив психиатров
настроен не был,
однако почитал основным лекарством,
собственной руки своешкотныя отчитки.
Однако наместник в то времечка
в Печёрах поменялся,
вместо держимордного Гавриила,
и сторонника лишней копеечки
в монастырскую суму,
пришёл просвещённейший Павел,
и глядючи как народ богоносец,
и на всенощных,
во время Евангелия,
порывается свою стать показать
в хрюкании и утробных стонах,
подбил совет старцев,
всяческие отчитки воспретить.
Залитский отец Николай Гурьянов,
оказался против и докторов
и тем паче школы,
и при виде Серафимушки,
стоючи у калитки своего домика,
скрипотным тенорком запевал
арию из Моцартовой оперы:
"Фигаро здесь - Фигаро там,
Фигаро здесь - Фигаро там...",
очевидно пророча что - то
совсем уж несусветное...

Серафимушка со дня высвобождения
своего из материнской утробы
кроме церковных молитвословий
ничего больше не слыхивал.
Мамочка с ним скиталась,
перемещаясь из одного
мужского монастыря в другой,
починая с Серафимушкой день
с пятиутреннего братского молебна,
и заканчивая его "полиелем".
"Ты кем хочешь быть?" -
спрашивал Серафимушку отец Иоанн Крестьянкин,
из безразмерных карманов своего подрясника,
одаривая его очередным "Мишкой на севере" -
"Хочу быть старцем!" - бойко рапортовал
трёхлетний пострылёныш.
Играл Серафим ни в какие там нибудь "машинки",
а исключительно в церковенную службу,
соорудив себе кадило из консервной банки,
мантию из мамкиной юбки,
посох из дубовой палочки
и преуморительно передразнивая
важно набычившегося
отца наместника - Гавриила Стеблюченко.
Монастырская братия хохотала до упаду,
до колик в животе -
столь талантлив оказался Серафим
в сём пародийном обезьяничании
нелюбимого начальства.
В четыре годика старец Наум подарил Серафиму чётки,
и научил непристанной Исусовой молитве,
а в пять он уже на буднях
выносил из алтаря свечу,
и бойко посередь храму
шпарил шестопсалмие,
успевая шустрыми глазёнками стрелять
по млевшим от умиления бабулькам.
За шалости и проказы,
на которые Серафимушка был горазд,
мамочка наказывала его
исключительно епитимьями:
земными поклонами и чтением акафистов,
за особо значимыя "непослушания",
заставляя его читать,
совершенно не читабельной,
акафист Пресвятой Троице
святителя Иннокентия Херсонского.
А когда ему стукнуло шесть,
последовало и "посещение Господне":
присутствуя с маменькой на соборной отчитке,
проводимой архимандритом Адрианом,
среди рычащего, воющего,
утробно визжащего,
и биющегося в судоргах народа,
у Серафима тоже вдруг
задёргались руце и нозе,
и с ним случился
первый в его жизни
приступ падучей...

Хорошо жилось Наденьке
под старцевым покровом.
Несмотря на апокалипсныя времена,
старцы вымолили мир и в 1980-м,
когда он и должен был
как новый Вавилон
сгореть в огне термоядерной войны,
и в 81-м и в 82-м.
Шестнадцати лет отроду в 80-м,
Надежда отправилась в Почаев,
где сразу же заприметил её
и цепким старчиковым глазом,
выхватил из толпы
восходившая тогда звезда
старческого окормления,
игумен Амвросий Юрасов:
"А тебя ведь бес блуда борет, ещё как борет!" -
памавая масленными глазёнками и щиро лыбясь,
прозорливо метнул в нея
сей младостарец
своё прозрение.
И сгоравшей от стыда Наденьке
предложил тут же сего беса и изгнать.
И почему - то уже не в Лавре,
а в окрестной деревеньке,
и почему то в натопленной баньке,
из предварительно
напоённой армянским коньяком Надежды
и изгонял старец
блудного беса.
Ничего она не могла потом вспомнить,
кроме деревянного параманного креста
на волосатой старцевой груди,
и каких то особенных пасов,
какие он и творил над её телом,
зычно читая вслух Иисусову молитву.
Естественно ничего дурного
она и помыслить не могла:
"Ведь он же старец!",
но через короткое времечко "понесла",
естественно не от старца,
а от Духа Святаго.
Долго её следом
журил архимандрит Иоанн Крестьянкин,
и чтоб дальнейших у нея соблазнов
ещё раз встретиться с младостарцем
не возникало бы,
он тут же озаботился пред церковенныи начальством,
чтоб даже бы и тень сего столь
плодовитого экзорциста
в Почаеве больше бы и не маячила.
Игумен Амвросий позорно линчёванный
отправился не солоно хлебавше,
"спасаться" на горах Кавказких,
и у Надежды, на девятый месяц
после того безпамятно блудного изгнания,
родился первенец - старцева похвало - Серафимушка...

С тех пор как четырнадцати лет отроду Надин,
супротив родительской воле
и их партейному положению,
страстно и горячо уверовала,
она уведала, что афеисты всё врут,
что и Землица наша,
вовсе никакая не круглая,
а совсем даже плоская,
и покоится она на самом то деле,
на семи светильниках Божиих -
огненосной молитве старцев православных.
Старец Иоанн Крестьянкин
в младой отроковице души не чаял,
дарил ей свежие просфоры и
любимыя ею "Мишки на севере",
советовал ей "не брыкаться",
а тихохонько учиться и жить поживать
согласно родительской воле.
Старец Адриан наставлял супротив:
партейных чинуш тех бросить,
в школе больше не учиться вовсе,
а самой переселиться из Ленинграду в Печёры,
под ево старцево крылошко.
Пюхтицкий архимандрит Гермоген
ласково милуя её отеческим словом,
предвещал ей скорое замужество,
а залитский протопоп Николай Гурьянов -
напротив пророчил одно токмо
несчастливо бобыльное житие.
Пётр Кучер из Рижской пустыни
раскрывал ей зеницы
на тайных заговор,
захвативших и своей властию облапивших
уже весь мир,
жидов и масонов.
А архимандрит Наум Байбородин
и вовсе был неприклонен:
"1979-й год даётся всем на покаяние,
в 80-м пришествует уже сам Антихрист!"

Сколь бы были не велики заслуги
питерских легионеров
в деле отечьего "духовного возрождения",
однако они и в подмётки не годятся
великому старцу
самых последних времён,
и самому заглавному нашему
духовному возродителю,
архимандриту Науму Байбородину.
Если мы кому и обязаны
воскрешением из небытия
русского мошашества,
то именно Наум - Синрикё - провидцу,
прорицателю и ведуну,
прозревателю и прозорливцу,
миссионеру № 1 и диагносту кармы.
Что может быть выше и значимей
для народа - богоносца,
чем авторитет всероссийского старца?
И в начале 90-х,
когда отстояв добрыя полдни в очереди,
лучащийся от счастия юноша,
и пунцовая от застенчиваго стеснению девица,
смиренно сложив руцы
просили у старца
благословения на венчание,
то он вдруг,
со свойствееной ему резкостию,
закатив к небу выцветшия очи,
внезапу начинал качать своей головушкой:
"Ой не хорошо, ой как не хорошо:
"конец света" на носу,
а Вы венчаться задумали?" -
"А чтож нам делать то остаётся?" -
"А ступайте дети мои в монастырь:
ты - к отцу Петру Радзину
в Муромский Благовещенский,
а ты по соседству - к матушке Тавифе
в Муромский же Святой Троицы:
вот как Пётр и Феврония будете!"...

Сколь бы коновально не выглядели
некоторые психоэксперементы
над живым человечьим материалом,
"епископа Петроградского"
Вадим Мироныча Лурье,
в глазах его адептов -
это не более, как мелкие шалости и
извинительныя проказы:
церковному быдлу и судьбою
вот так ведь положено жить
по законам строгой морали,
зато их духовному вождю
стеснительными оказываются рамки двойной,
а то и тройной морали -
ведь он же, как никак, у нас "великий учёный".
Великому учёному - гётовскому Фаусту
тоже ведь было "всё позволено",
и судьба со перебитым хребтом,
какой - нибудь там Гретхен -
не более как маленькое досадное недоразумение.
И в будущее житие "иже во святых отца нашего",
вряд ли войдут мелкие эпизоды
его шаловливого воображения.
В очах благодарных потомков
Вадим Мироныч будет являться
не только возродителем духовным,
собирателем осколков,
насадителем истинного православия,
но создателем "исихасткой школы".
Именно Вадим Миронычу мы и обязаны нынче,
и должны быть благодарны
за нарождение целой плеяды
"профессионалов по умному деланию":
именно они
и пекут нынче
без устали
кандидатские и докторские "по исихазму",
пишут по нему же "учебные пособия",
организуют учёныя конференции.
Благодаря их титаническому трудоголизму,
"исихазм" и удалось наконец - то
окончательно заболтать и профанировать,
за что Вадим Мироновичу - честь и велия похвало...

Страшно нынче помыслить,
но было время
когда Вадима Мироновича Лурье,
в церковном мире
никто всёрьёз не воспринимал:
звал он назад - "к отцам",
возвращению к архаикной традиции,
но чем дальше сам он погружался
в глубину столетий,
тем обретаемое им там
искомое православье,
в его подаче выглядело,
самым что ни на есть
модернистким кичем.
И хоть сам Димочка петушился отважливо,
ибо и в конце 80-х,
гонору и распухшего честолюбия
у него было предостаточно,
чтобы уже означиться
в церковной гистории,
хотя бы на роли нового святого отца,
равного по значению,
тому же Василию Великому
или Григорию Богослову,
ему в глазах церковного люду
не хватало главного - поповской рясы.
Среди его немногочисленнох тогда адепток
была Анна К. - тихая, скромная
и негромкая сиделица из Публички,
какая нежданно приглянулась
ставленнику во священницы некоему рабу Божьему Г.
Г. сделал ей предложение,
и она напутствуемая своим строгим аввою,
ведшей её к телесному бессмертию,
согласилась:"Согласна на брак,
но только как брат с сестрою!"
Венчание вскорости состоялось,
однако брошенное вскользь условие,
оказалось вовсе не девической причудой,
а самым непреклонным церковным догматом:
за ним стояла сутулая спина
нового отца Церкви,
ибо впавшие в "блуд под венцом",
по словам Димочки Лурье
оказывались уже не "под благодатию",
а под ветхозаветным законом,
и желанного "обожения"
навсегда лишалися.
Брак вскорости распался,
белый поп навсегда
остался без попадьи,
без семьи и желанных деток.
А сама Анна К. от Церкви резко отошла,
и спустя десять лет,
в библиотечных коридорах
вновь встретив Димочку,
услышала от него радостную весть:
"А я теперь не Димочка вовсе,
а иеромонах Григорий!" -
"Так разве не Димочка мне жизнь покалечил?" -
"Так а я то, нынче же здесь причём?!"

Было бы чудным если бы
в благом деле "возрождения духовного",
не поучаствовал бы и Вадим Миронович Лурье,
нынешние "епископ Петроградский",
а тогда просто Димочка,
или совсем уже официально - Василий Лурье
http://www.liveinternet.ru/photo/velos/post16526983/.
В конце 80-х он забрасывал
Священный Синод обстоятельными
протестными письмами,
требуя "рассвятить" нового церковного святого -
епископа Феофана Затворника.
Самым частым срывавшимся с его уст ругательством,
являлось слово "еретик": "Да Феофан же еретик!"
Димочка тоже выступал иногда с "лекциями"
в музее Достоевского,
и никто так, как именно он
"богослов - самоучка",
умел высмеять убожество
Лениградской духовной академии,
"синодальный период" в истории церковной,
"синодальное богословие",
"синодальное православие",
и ту укоренившуюся в последние столетия
форму церковного благочестия,
ограничивающую посещение храма
воскресными утренниками.
Сам он тогда ежедневно причащался,
за ранней литургией в Духовной академии,
день проводил за штудиями святоотечьего богословия,
сам полностью вычитывая
положенный Уставом
богослужебный круг,
спал по четыре часа в сутки,
и с пылающими зеницами,
набатно призывал всех к "обожению",
решительно заявляя,
что достигшие обожения,
никогда же уже не вкусят
телесной смертушки...

Вспоминая о "духовном пробуждении" конца 80-х,
невозможно пройти и мимо
тогдашних попыток,
вырастить из поколения
"младого и незнакомого",
церковенных вундеркиндов.
Сами папы и мамы,
а чаще всего мамочки - одиночки,
прийдя к "вере"
достаточно уже поздно,
наломав пред этим дров,
подчас исковеркав свою жизнь,
и основательно надорвав психику,
во чтобы то не стало старались, чтобы их детки
не повторили их же ошибок.
И не только конечно же это,
а чтоб с молоком матери они бы впитывали,
азы православного добронравия.
Одна, помнится, "мамочка",
своего полугодовалого малыша
не кормила грудью,
по средам и пятницам,
приговаривая:
"А он у меня,
как второй Серафим Саровский будет!" -
под его ор,
вычитывая ему вслух Евангелие.
Другие, тогда двадцатилетние
и только воцерковившиеся
"папа" и мама",
воспитывали свою трёхлетнию дочу,
без кукол и вообще игрушек,
без детских книжек,
одевая её уже во всё чёрное,
и умилённо добавляя:
"А наша Анечка будет схимонахиней!"
Это тогда именовалось
"воспитанием по Серафиму Роузу":
без телевизора, без мультиков,
без Тома Сойера и прочих прелестей
"блядословной светской культуры",
на одних только житиях и акафистах.
Бабульки в храме млели от удовольствия,
созерцая то,
как шустроглазой пятилетний карапуз,
запинаясь в полах стихаря,
выносил из алтаря свечу,
а следом бойко барабанил
посередь храму шестопсалмие.
Вырастали из этих храмовых вундеркиндов,
особенной породы
лицемеры и лицедеи,
научившиеся ловко манипулировать
родаками и вислоухими попами,
оставляя их, по преимуществу,
в дураках и "с носом".
Один такой мерзавчик,
по настоянию мамочки,
поступив 14-ти лет отроду,
в келейники к игумену знатного монастыря,
вскорости обчистил настоятельский сейф,
взяв оттудова двести тыщ зелёными.
Другой такой шестнадцатилетний вьюноша,
из келейников другого отца игумена,
пробравшись в иподиаконы
к деспоте Евлогию Смирному,
выложил владыке
в качестве презента
три толстенных общих тетради:
в одну из них он округло каллиграфным почерком,
ежедневенно вписывал компромат
на своего отца настоятеля,
в две других - компромат на монастырскую братию.
К чести Евлогушки, надобно сказать,
что прийдя в невиданное для владыки,
чувство ярости,
и даже в тетради не заглянув,
он швырнул их пылающую печную топку,
а юного медоноса
тотчас выпроводил восвояси,
назад - к благочестивым папочке и мамочке...

Начало 90-х, сколько мне помнится,
характерно ещё и повальным поиском
среди неофитской интеллигенции
"философского камня" или "эльгрегора",
как говаривала мне тогда
одна будущая монахиня:
технократной ум,
новоявленного православного,
"веру отцов" пытался сначала разьять
и выверить алгеброй,
и само "учение" подвергнув вивесикации
и отшёлушив зёрна от плевел,
самостоятельно найти
технологию восхождения
человеческой души на Небо.
На то он и "инженер - технолог",
чтобы и "технологию обожения"
расписать по пунктам,
и уже с помощью найденного
"интеграла спасения",
и восходить по лествице,
ведущей в Царство Небесное.
Самое любопытное,
что этот "интеграл" или "эльгрегор",
многие из новоначальных тогда и находили,
преимущественно в пятом томе "Филокалии",
все предыдущие тома "Добротолюбия",
отбрасывая, как ненужную шелуху.
И даже не пытаясь справиться
с "грубыми страстями",
и с собственными честолюбием и гордыней,
начинали "Иисусову молитву",
решительно опускать в собственное сердце.
Результаты подобной "техники",
вскорости обнаруживались налицо:
на духовного практиканта сваливался
дар "духовного ведения":
всё тайное и сокровенное,
для его ума становилось вдруг явным,
открывалось ведение грехов,
правда не своих, а чужих.
И любой встречный поперечный
открывался теперь его пытливому духу,
во всей мерзости тайных пороков...

Открытие Православия в начале 90-х,
в интеллигентских кругах,
можно уподобить буму али золотой лихорадке:
тут тебе наконец то и
долгожданный "прорыв"
и излиянныя дары святаго Духа
самой Пятидесятницы:
доводилось тогда встречать православных
молившихся на иных языках,
одним только словом
дерзавших исцелять раковых больных
и воскрешать мёртвых.
Что отечье христианство,
в нетрезвенном своём варианте,
может в самом деле быть "опиумом",
на личности сказываться деструктивно
и приводить к разрушительным последствиям -
этим "старым бредням афеистов",
естественно, никто не верил.
И самой расхожей тогда духовной книгой
являлись "Откровенные рассказы странника":
правда учение о непристанной молитве,
ложилось не на здоровую, как полагалось,
"народно - богоносную" психику,
дореволюционного паломника,
имевшего уже долгий навык
в домашней и храмовой молитве,
а на психику глубоко уже невротичную,
совсем ещё новоначальных,
родившихся в постхристианской цивилизации,
и с молоком матери впитавших,
все ея болезныя деформации.
К тому неофитская душа оказывалась,
вовсе не таким уж
стыдливо "чистым листом",
а вся уже была основательно
исчерчена да исчёркана,
опытом восточных практик и
окультных медитаций.
Обретённый в них навык
в "духовном сластолюбии",
подталкивал искать откровений
уже в обличии
самого что ни на есть
кондового Православия:
"Сегодни сподобилась всю ношь
проговорить с Иоанном Предтечей.
Он мне велел тебе сказать:
"А напрасно дедулькин kalakazo
сомневается во Владимире Цветкове -
он ведь ни кто иной,
как отправленный с небес на землю,
новый Иоанн Богослов,
посланный в силе и духе,
возвестить миру
о совсем уже скором
конце света..."

За переступившими порожек церковный
уже в начале 90-х -
православными 9-го часа -
по пятам следовала неоступно
их кривозеркальная тень,
как пожизненная расплата
за пресловутый конформизм:
ведь они и переступили этот порожек,
только тогда,
когда богоборчество,
как основной инструмент
"воспитания трудящихся",
внезапу испарился,
вместе с трёхсоттычной армией
профессиональных атеистов,
а захожанство в церковь,
стало вдруг и "разрешённым",
и даже "модным".
Приспособленчество являлось столь же
существенным свойством "гомосоветикус",
как соглашательство в социуме
подхалимаж и молчальничество на работе,
но с непременным диссиденством на кухне
(Все "против", но все, как один, голосуют "за");
как и умение подлаживаться и поддакивать,
но всякую инициативу сверху
подвергать деятельному саботажу;
как иммитировать
любой вид "бурной деятельности",
полностью его, при том, игнорируя:
"Нам государство делает вид что платит,
а мы в ответ, делаем вид, что на него работаем!"
Совдепия, как эпоха симулякров,
всеобщего обмана и надувательства,
приписок, иммитаций и подделок под настоящее,
единственное что умела -
это надувать мыльныя пузыри,
и чем больше она их надувала,
тем очевидней становились
те "зияющие высоты",
каковыми, наподобе морковки перед носом,
и манились миллионы
вислоухих ослов.
Каждый из них прожил
существенную часть собственного бытия,
с приросшей маской на лице,
с наступанием на горло собственной песне,
и в шизофреническом расколе
с самим собой настоящим,
отчего так мучительно
этим православным 9-го часа,
и давался путь к себе самим - настоящим.
И в самом перестроечном воздухе
витал искусительной соблазн,
со своей совдепной природою и не бороться вовсе,
а просто одну маску сменить на другую:
поменять "веру",
самим при этом,
так ни в чём и не изменившись...

У бывших комсомолок 20-х - 30-х -
"малом стаде Христовом" -
своим мироносицким присутствием,
спасавшие Церковь в 60-х - 70-х,
была несколько другая "вера":
Православие в те десятилетия
почиталось таким же
"пережитком буржуазного прошлого",
как и пьянство или воровство,
как бандитизм и преступность.
Осмелившегося вступить в церковной мир,
советский социум подвергал полному остракизму,
общественному порицанию и презрению:
на верующих смотрели как на недоумков,
и требовалось безусловное мужество,
и даже, ежили хотите, исповедничество,
чтобы бывшим строительницам социализму,
и участницам "безбожных" феатронных позорищ,
переступить храмовый порожек и
обречь себя на полное уже
маргинальное житие.
Вера их покоилась на чувстве вины,
за своё вполне сознательное
отречение от веры отцов,
а порой и отречение
от имени и честной фамилии.
и даже от собственных родителей.
Тогдашняя вера была и "апокалиптической":
в уже совсем скорое Второе Пришествие,
когда Сам Господь,
возьмёт и смоет с лица земли,
богоборческую одну шестую часть земного шара.
Вера их ещё и была "простая" -
совсем даже некнижная,
поскольку и Евангелие,
перевозимое в СССР через границу,
почиталось "подрывной антисоветской литературой".
Храмовое богослужение
принималось ими как данность,
в последней инстанции.
Духовенство в те годы вообще
почти не проповедывало,
но миронисицы всё одно его любили,
за доброе слово и ласку...

Вспоминая "духовное возрождение" начала 90-х,
нельзя не помянуть и тех "кунвертов",
кто пройдя свой жизненный путь уже до половины,
вот так столь стремительно стал воцерковляться:
конечно же это была
вполне добропорядочная советская интеллигенция,
в основном ИТэРовцы да технари,
да работники идеологического фронту,
в прошлом ударно потрудившиеся и на целине,
успевшие пожить и на стройках социализма,
и вполне искренно веровавшие в идеалы коммунизма:
и качестве идеала
тут и Павка Корчагин присутствовал,
и сердце Бонивура,
и конечно же сам товарищ Сталин:
"А вот имя Сталина, пожалуйста не трожьте:
это для моего поколения - святое!"
Как и подобает "идеалистам",
всё ещё с партийным билетом в кармане,
они, естественно, так и не "свалили" в 70-х
ни в какие там Израили или Америки,
да и никаких себе закромов
честным образом
не наскирдовали.
Так что необустрой перестроечного лихолетия,
с развалом и самой империи,
и промышленности с экономикой,
канувшей внезапно в Лету
ИСТМАТой да ДИАМАТной идеологии,
ударил по ним,
словно обухом по голове.
У них наконец - то открылись глаза,
и наступила тяжкая година
"разочарования" практически во всём:
рухнул ведь сам идейный "базис",
на каком и покоилась
надстройка всего их земного бытия.
Семейная жизнь,
как и подобает то
в постхристианской системе ценностей,
рухнула у них уже давно,
и к тому же их ещё и "выкинули" с работы,
и они остались на перекрестии дорог,
одни, как ветр в поле.
Обретению "истинной веры"
предшествовал конечно же
поиск себя и
во Фрейдовом или Юнговском психоанализе
и в психологии,
и в оккультизме, и тантризме,
в "Хари Кришна",
в духовной йоге и буддизме,
писаниях Блаватской и учении самого Гурджиева,
развивших в их и без того
честолюбных натурах,
большую степень "духовного сластолюбия":
везде и всегда они были отличниками,
в сдаче ГТО были первыми,
в институте комсоргами и вожаками,
в работе всегда добивались
ударных "успехов"
и даже их фото десятилетиями висели
на досках почёта.
Так что вполне и полностью
до мозга костей
вчерашним "строителям коммунизма",
и в "духовной жизни"
хотелось того же отличия и первенства.
Если уж обретать "новую веру",
то конечно же
единственно "правильную" и "настоящую",
чтоб к ней непременно подводили бы
не просто философическая рефлексия,
а обязательно видения "свыше"
и откровения с "небес"...

Трудно уже описывать пером,
то чувство возрожденческой эйфории,
какое охватывало в Ленинграде конца 80-х,
слушательниц лекций отца Владимира Цветкова:
батюшка сам их крестил десятками,
а то и целыми сотнями,
крестил "по настоящему":
раздевая догола,
и в буквальном смысле,
широким размахом,
накрещивая кисточкой,
перси каждой из них:
"Помазуются перси сия..." -
очень, скажу я Вам
эротоманское зрелище.
И ещё следом,
в чувстве молитвенного экстазу,
лобызая эти самые,
токмо что памазАнныя перси,
своими вечно мокрыми губами.
С сёстрами во Христе,
отец Владимир
подражая старцу Иоанну Крестьянкину,
целовался долго и смачно,
прямо у губы и взасос,
отчего их порою
и долго била потом
блудственная лихоманка.
Как и подобает настоящему духовному отцу,
на исповеди он был с ними несказанно строг,
зачастую, ежили сам пребывал "в ударе",
через одну,
доводя их до слёзных истерик
и судоржных припадков.
В отношении духовных наставлений,
оно было всего лишь одно,
невзирая на лица
и психическое состояние:
непристанная молитва, как к путь обожению.
Соборовал он их почти еженедельно,
самых упорных ещё и подвергая отчитке,
и вонзая копие при этом
в их лядвия,
по самыя закрылки.
Красотами падшего мира
батюшка любоваться не дозволял,
отчего все "цветковки"
всегда смотрели исключительно в пол.
А всех кто не успел выйти замуж,
он готовил к жизни
исключительно во вновь открывающихся
дамских монастырях,
став в Петербурге
основным поставщиком
монастырских насельниц.
И когда он сам появлялся в окружении
толпы почитательниц,
одетых во всё чёрное,
да ещё все
с длиннющими чётками до полу,
в воздухе повисала
загустелая явь
то ли "пир духа",
то ли самой настоящей
духовной жути...

Сколько помнится, резкий перелом,
когда на отечье православие
перестали возревать,
как на "опиум для народа",
а напротив - стали его насаждать,
как Никита Сергеевич кукурузу,
произошёл в 1988-м,
накануне тысячелетия крещения Руси:
театральный залик
в питерском музее Фёдора Михалыча Достоевского
забит под завязку -
то пред местной интеллигенцией
читает лекцию об "умной молитве",
заезжой клирик Ташкентской епархии
и широко известный
в узких кругах,
церковный гастролёр,
иерей Владимир Цветков -
"неистовый Виссарион",
борец с духовной теплохладностию,
сторонник церковного экстрима
и щирый пробудитель дамских сердец.
"Исусову молитву" он прописывал исключительно всем:
и дамам и их младенцам,
кого и не знавал
и в первый раз только видел,
кто и вовсе не был ещё крещён,
и ничего не знал ни о утренне - вечерних молитвах,
ни о домашней молитве,
ни о молитве храмовой.
Прописывал он её как лекарство,
от всех бед и дамских злосчастий,
от всех несуразиц и тупиков
дамского менталитету,
причём в слоновьих дозах,
понуждая совсем ещё "новоначальных"
молиться ею "везде и всегда - даже в туалете
и занимаясь с мужем любовию".
И Исусово делание действительно
многим помогало:
они стремительно воцерковлялись,
пополняя собою стаю сгрудившихся
вкруг своего аввы
огненнопламенеющих очами "цветковок".
Правда иногда случались "проколы":
непристанное заговаривание себя самой,
непонятной для ума,
молитвенной скороговоркою,
превращалось в "погремушку в голове",
и вызывало у некоторых дамочек
сильнейшее блудное разжение,
и когда их распростёршихся ниц
и облапивших нози
честного аввы Володимера,
с трудом от них отрывали,
и увозили в психушку,
то он сам,
в ответ на моё вопрошание,
недоуменно пожимал плечами:
"А я же здесь причём?"

И первое, что епископ Евлогий Смирнов,
как отец родной,
по обычаю заповедовал,
братии только что,
вновь початого возрождаться монастыря,
это конечно же заповедь
непрестанного пребывания в молитве:
"Ничто так не спасительно
от въедливой (блудной) брани,
как неприрывная молитва".
Тем то давший обеты,
своему духовному наставнику, инок
и отличается от простого мирянина,
что уже как бы умерев для мира сего,
и постоянно стяжевая память смертную,
денно и нощно
вопиет к небу
несколько объиначенной
молитвой мытаря:
"Господи, Иисусе Христе..."
Да и братия Пужаловой горы,
и безо всяких наставлений
своего деспотного аввы,
начитавшись к тому времени
книжек духовных,
сама истово пламенела ко Господу,
ежедневенно исповедуя друг другу
своя тайныя помышления,
молясь днём в храме,
а нощию продолжая всенощное бдение
келейными поклонами
и молитвой Иисусовой
простираемой в собственное сердце.
Конечно же они были тогда,
все как один, как то и положено,
на единой подбор "исихастами",
хотя на поверку являлись
всего лишь только
новоначальными во Христе "младенцами",
должных вместо твёрдых яств
вкушать одно только млеко:
как то внезапно быстро воцерковившиеся,
на скорую руку постриженныя,
без всякого в прошлом навыка
в молитве домашней или приходско - церковной,
не очистившиеся даже от "грубых страстей",
но дерзавших уже творить "умное делание".
"Если ты увидишь отрока
дерзающего штурмовать небо,
возьми его за ногу и скинь на землю!" -
как жалко, что тогда на Пужаловой горке
рядом не нашлось кого - либо духовно трезвого,
кто буквально бы и исполнил
сие древлее, как сам монасий мир, завещевание...

Известное дело: утрачен секрет дамасской стали,
и секрет витражного стекла,
и той самой его плотной синевы
вроде как сыскать доселе не получается.
Многое что из уклада и навыков сословных,
изчезло напрочь из памяти народной,
почему столь комично смотрются
и выглядят ряженными
сегодняшние князья и наследники "царского роду",
столбовые дворяне на разного рода "ансамблеях",
казачество и "русския пацреоты"
на крестных ходах.
Столь же комично и сегодняшнее духовенство,
нынче уже повсеместно малодетное,
после служб, как правило,
оттягивающееся тижолым роком,
с неприменно дымящей пахитосой в зубах,
и всё ещё продолжающее
разводить турусы с попадьёй
на рокерско - гопническом сленге:
это уже вовсе вам не "Соборяне" Лескова,
и не домостройная Туберозовская поповка,
а самый что ни на есть
постмодерновый тиатр
аднаго только актёра.
И в какую бы бородищу да греческу рясу
не прятался бывший -
"два притопа - три прихлопа" -
комсомольский массовик затейник,
совдепным нахрапом да
наглостию коновала от психиатрии,
от него порою так и несёт
http://rev-agafangelos.livejournal.com/144477.html?thread=3371613#t3371613 .
Ещё комичней улицезреть
и "епископа Петроградского" Григория Лурье,
после "уставной",
как в "истинном православии" то и полагается,
в окружении своих пострижениц в "чёрные головёшки",
шествующего на стадионное священнодествие,
какой - нибудь от времени полинялой
и молью побитой
времён его тусовочной юности
хиповной рок группы
http://www.liveinternet.ru/photo/velos/post16526983/.
Что и говорить:
"Видим яко зима хощет быти:
сердце озябло и ноги задрожали..."
http://www.znaj.ru/soch/svobodnaya_tema/zhitie_protopopa_avvakuma/page5/.

Над первыми монасьими гнездилищами
владыченька Евлогий Смирнов,
кудахтал, всё одно как наседка,
над токмо что вылупившимися птенцами,
сам непосредственно беря на себя роль
монастырского наставника и духовника.
И в любое время дня и нощи,
любой, рыдающий в телефонну трубку, аеромонась,
мог деспоту в его резидентском домике проведать,
и преспокойненно выплакаться в евойную жилетку.
Это только захожанам,
да тем кто по монастырским святыням,
паломническим чёсом занимается,
преискренно кажется,
что в любом монастыре
одна только сплошная "тишь да благодать":
вышли из автобуса,
спели тропарь,
приложились к иконе,
помазались от елею,
и дальше поехали,
в том же автобусе умильно мечтая:
"Эх, вот бы оставить всё,
да и жить бы в таком вот "святом месте"
в тиши да покое".
И никому из них даже в голову не приходит,
что уже в позапрошлом веце,
в любом русском монастыре
"было как в миру,
а в миру - как в аду!"
И что в тихом омуте,
а тем паче монасьем,
завсегда черти то и водются:
"За миряном или мирским попом,
только один бес - искуситель следом ходит,
а за иноком,
а тем паче священномонасем,
их целая стая хороводно
по пятам так и бредёт,
так и поскакунно то и шастает!"
И на самом то деле,
кто же тот первой у нас,
на наших выстуженных просторах,
кандидат в монастырски насельники:
1) Или это тот кто токмо из тюрьмы вышел
http://www.liveinternet.ru/photo/velos/post9423199/,
2) Или кого жена из дома
взашей и широкой метлою погнала
http://www.liveinternet.ru/photo/velos/post18056657/,
3) Или кто взаправдашне
на головку и тюкнутый и психотно больной,
4) Или ещё страшнее - идеалист,
наподобе Дон Кишота Ламанческаго,
начитавшего книжек духовных,
и возмечтавшего о лыцарстве духовном
http://www.liveinternet.ru/photo/velos/post8672407/.
И деспота Евлогушка виртуознейше владел даром,
новоначальных игемонов и
вновьпостриженных монасей
ежили было то надобно,
сердешно замирять,
и утешать их милостиво,
точно то не великовозрастныя битюки,
а словно всё ещё
дитятки малыя:"У-тю-утю-тю-тю-тю!"

Ради "уврачевания Суждальского раскола"
и призванный то во епископы
землицы Володимерской,
деспота Евлогий Смирнов,
как говорят нынче, злорадя, злыя языцы,
с расколом так и не управился,
хотя бы потому, что уврачёвывал его
не столько прижиганием да хирургным сечением,
а насаждением вкруг валентиновцев,
собственных монастырей и приходов:
"Пусть сам народ видит и чувствует разницу:
где настоящая Церковь,
а где под нея жуткая подделка!"
И первое что на оскуделой древлерусской земле,
Евлогушка почал творити -
это возрождать не столько приходы,
сколько казалось бы уже невозродимое:
монастыри и обители.
И за двадцать лет своего деспотного жития,
он удосужился открыть
практически все монасьи гнездилища,
закрытыя как большевиками,
так и самой когда - то матушкой Екатериной,
превратив владимирскую епархию,
в своего рода монасий бастион или
ежили хотите, монасью республику,
тем самым то ли возрождая допетровский уклад
церковного бытия,
то ли заклыдывая под епархию,
пороховой заряд замедленного действия.
Ибо в отличии от белого духовенства,
завсегда "шелкового" и покорливого по причине
обременённости скарбом да семейственностью,
монасьему воинству,
терять кроме своих цепей,
собственно говоря и нечего,
и в гистории церковной,
именно дававшие обет послушания и смирения,
и были завсегда учинителями
церковенных смут да непокорств.
Так к прозванному за глаза "монасьелюбом" архипастырю,
и потянулись со всей страны,
монаси "перекати поле" и "аэромонаси",
в усмерть подчас забиженныя своими деспотами,
из - за разного рода строптивства, шалостей и проказ,
навсегда, казалось бы запрещённыя.
"А Вашего, пребывающего под запретом,
иеромонаха я забираю к себе!" -
звонил Евлогушка, такому деспоту,
возвещая ему пренеприятнейшее известие. -
"Да Вы хотя бы почитайте дело этого варнака,
это же не монась, а какой - то башибузук с большой дороги!" -
"Ничего - исправится: Вы снимите с него запрет,
а во всём остальном я уж сам с ним управлюсь!"
И почти тут же забиженному
вручая игемонский жезл,
отдавал ему в управление монастырску вотчину,
со славным прошлым,
и подчас ныне одними только фундаментами и руинами
посреди постылых болотин:
"Возрождай сию святыню и паси овец пастырь..."
http://www.liveinternet.ru/photo/velos/post9574392/

Пока игумен Пётр Радзин
не щадя живота своего,
занимался церковенною стройкою,
братия Николиного монастыря
спешно возрождала монасье делание,
когда - то пресекшееся,
во всей России Матушке,
на бесконечно долгие
семь десятин.
Живые свидетели
былой отечье - монасьей традиции
попали поначалу
под большевицкий топор,
а кто от рубки под корень
церковенного древа
смог уцелеть,
давно уже костьми
полёг в напрочь обезбоженную
советскую землицу.
Считается что память
о монасьем делании,
сохранили всего лишь несколько,
чудом незакрытых Советами
действующих монастырей,
и прежде всего конечно же
Троице Сергиева лавра.
И первым таким возродителем монастырским,
стал ея смиренный насельник,
архимандрит Евлогий Смирнов.
Истории поднятого им из руин
Данилова монастыря,
а потом и возрождение Оптиной пустыни,
ещё ждёт своего
нелукаваго бытоописателя.
И сколько я его помню
по тем церковенным стройкам,
будучи фактически прорабом на них,
он неразлучно старался пребывать
в умном делании,
точно он и вправду был
"не от мира сего",
во всём уповая на милость Божию,
и тем самым
благой - "горний" - пример подавая
честной братии.
Что говорить, архимандрит Евлогий
был пожалуй лучшим
монастырским настоятелем
последних времён.
И о его духовной неотмирности
можно было бы многое поведать,
но честной публике
будет понятен скорее
такой факт его жизненного бытия:
уходя из Данилова,
и сдавая дела в своём кабинете,
своему приемнику он указал
на стоявший в углу
неподъёмных размеров чемоданище,
плотно забитый советскими сторублёвками:
"А вот это неучтёнка,
пересчитайте - я сам не успел -
и оприходуйте уже сами!"

В качестве лирического отступления,
надобно заметить,
что пианство,
как впрочем и обжорство,
уже сколько веков
сопровождает тех,
кто по призванию своему
должны быть вроде как примером
"жития постническаго".
Наш народ - богоносец
завсегда своих запойных батюшков
непременно почитает и любит
за кротость и смирение,
и даже находит в них велий образ
высоты духовенной:
"А наш то батюшка,
ещё какой богобоязненной ведь:
пьяненьким обедню служить не дерзаит!"
Епископат сквозь пальцы смотрит
на "естестественные" слабости клира,
и напротив: именно "непиющий" священник,
порождает велия подозрения:
или то чистоплюй и себе на уме,
отъявленной склочник,
или ещё страшнее, честолюбный выскочка,
норовящий Синод,
забрасывать телегами,
доносами да жалобами
на своего правящего авву.
И сдобенная толстота да рожебагровость
является своего рода дамокловой печатию,
возлагаемой на всё никониянское духовенство:
“Помнишь Iоанн Предотеча подпоясывался по чреслам,
а не по титкам, поясом усменым, сиречь кожаным;
чресла глаголются, под пупом опоясатися крепко,
даже брюхо-то не толстеет.
А ты чреватая женка, не извредить бы в брюхе ребенка,
подпоясываешься по титькам!
Чему быть!
И в твоем брюхе-то не меньше ребенка
бабья накладено беды-той,
ягод мигдальных, и ренскова, и романей,
и водок различных с вином процеженным налил:
как ево подпоясать!
Невозможное дело ядомое извредить в нем!"
http://www.chronologia.org/lib/mjakotin2.html
Неистовый в печаловании
о извреждении отечьей веры
и повсеместной порче нравов,
протопоп Аввакум Петровых
почитал, что Бог
отступническую шельму
завсегда метит
постнической брюхатостию:
“Плюнул бы в рожу ту
и в брюхо то толстое пнул бы ногою...
Телеса их птицы небесныя и звери земныя есть станут:
тушны гораздо, брюхаты,—
есть над чем птицам и зверям прохлажатся...”

Настоятельская вахта у отца Петра
безприрыву продолжалась уже третью неделю:
в России - матушке
ведь всё одно что на Востоке,
ради возрождения церковенных стен,
в их основание приходиться закладывать
собственную душу,
и во имя какой - нибудь
разнесчастливой бочки с краскою,
должно с её дарителем долго ещё и
сидеть за столом,
есть и пить, яко Христос
пил и ел со грешниками и мытарями,
и долго разговаривать с ними по душам.
В самом монастыре пьяным отца Петра
никто никогда не видывал,
после тум - балалайкиного беспробуду,
отсыпался он на укромных лесных заимках,
и с утреца отпаиваясь огуречным рассолом,
снова смирно впрягался в лямку
возродителя духовного.
Сначала отец Пётр пил
с водопроводчиками,
потом с газовщиками,
следом с мэром Нижнего Новгороду,
далее с директором военного заводу,
и уже к концу шестнадцатого поповского трудня -
с полковниками танковой бригады,
загадочно расквартированной ни где - нибудь
на границе с мифологичным врагом,
а в двух тысячах вёрст от неё -
в самом сердце России.
Всюду его встречали
по игумной одёжке -
подчёркнуто холодно
и отторгающе официально,
но вскорости,
буквально на глазах,
оттаивали от совдепного гонору
и преображались:
под монасьей спецовкой
оказывался свой в доску,
наш - отечий и родной мужик,
какой, как это оказывалось
на банных посиделках,
смог краником, болтавшимся меж его ног,
сначала сварганить сыновей,
и только потом уже,
принеся обеты Господу Богу,
без сумления заложить и самоё себя
в церковные стены...

Хоть и после вчерашнего сабантую
у городского головы,
у отца Петра Радзина
нещадливо раскалывалась головушка,
вертясь в игуменском,
наподобе беличьего,
колесе,
семь утра,
на козлоногом Уазике,
он уже честно встречал
у затверстых ещё врат в Измайлово,
московской продовольственной базы:
ежили первым сюды не подьедешь,
то уже к десяти
на своих агременных автобусах,
понаедут сюда игемены да игеменьи,
возрождаемых с пылу с жару,
святых обителей,
так что потом гороховецкой братии,
один лишь шишь и достанется.
Возвращался он домой,
в пределы царства царя Гороха,
до верху забитый,
несколько уже крысами подьеденной
вермишелию да макаронами,
мешками с подмоченной мукою,
тремя ящиками просроченнаго печения,
ящиком вздувшихся банок с красной икоркой,
и аж двумя пудами белорыбицы с душком.
Братия Николиного монастыря
порой доходила до двадцати пяти насельников,
и своими лужёнными утробами
готова была с жадностию переваривать
даже обойныя гвозди
http://www.liveinternet.ru/photo/velos/post8662890/ .
Дарёному коню, как правило,
в зубы не смотрют,
а из тех списанных на базе продуктов,
монастырская стряпуха,
где подвялив,
где заново осолонив,
где нещадственно заперчив,
готовила аппетитнейшия кушания...

Пока дедулькин kalakazo
по отечьим градам и весям пешешествует,
говорливая сорока
принесла ему на хвосте
печальную весть: любезного моего сердцу abbatus_mozdok
опять забижают.
Чтож, друг мой, как говаривал наш общий учитель,
неистовой протопоп Аввакум Петров:"жизнь кончилась - началось житие"!
Али супротив стоянию,
вот возмут и ещё одну поповскую душу,
нынче прижмут к деспотному ноготку,
а мы, убогия сидельцы ЖЖ пространства,
насовсем уже потеряем
возбудителя нашего сонного царства
и всеобщего любимца девичьих сердец.
Мнозии нынче злорадствуют,
и объявляют его сумашедшим,
а дедулькин поскакулькин
нынче горестливо плачит,
ибо кто может так трезвенно и душеполезно,
взять да признать "епископа Григория Лурье"
обыкновенным самозванцем:
http://abbatus-mozdok.livejournal.com/785624.html
Воистину устами младенца глаголет истина.
Да и инетшалости героя нашего
нонешнего церковного безвремения,
вполне в духе и рамках
той литературной традиции,
какую нам преподал когда - то
зачинатель и отец
отечьей словесности: "блядин сын,
носатый и брюхатый, борзой кобель,
овчеобразный волк,
адов пес, лис, шиш антихристов, плутишко...".
О ком это? - Да о самом святейшем патриарсе Никоне:
"А что, государь-царь, как бы ты мне дал волю,
я бы их, что Илья пророк, всех перепластал во един день.
Не осквернил бы рук своих, но и освятил, чаю...
Перво бы Никона того, собаку, рассекли бы начетверо,
а потом бы никониян тех".
А что о Алексее Михалыче:" «Бедной, бедной, безумное царишко!
Что ты над собой сделал?..
Ну, сквозь землю пропадай,  блядин  сын!
Полно християн тех мучить!"
А как о рязанском архиепископе Иллариоше
протопоп Аввакум болезнует:
"А ты кто? Вспомяни о себе, Яковлевич, попенок!
В карету сядет, растопырится, что пузырь на воде,
сидя в карете на подушки, расчесав волосы,
что девка, да едет, выставя рожу на площаде,
чтобы черницы-ворухиниянки любили.
Ох, ох, бедной! Некому по тебе плакать..."
А как о запрещении своём:
"А что запрещение то отступническое,
и то я о Христе под ноги кладу,
а клятвою тою - дурно молыть - гузно тру..."
Эхма, друзи моя, что и молвить то:
нонче мы потеряли
великого продолжателя
сего скорбного смеху
сквозь слезы...

Туманным утром осени 94-го,
ещё до первых петухов,
и начала на Пужаловой горке
братской заутрени,
именно оттудова
по царству царя Гороха,
и стелился сивушной запах
"огненной водицы" -
единственном виде
на ту пору
ельциновского беспределу
и народной бескормицы,
провинциальной валюты.
И горохОвецкий гегемон,
воочаю духовной жаждою томим,
торопливо поспешал,
приложить свои златые руце
к благому делу
возрождения духовной лечебницы.
Ни одна социалистическая стройка,
и никакое стахановское движение,
не могло поспорить
с теми ударными темпами,
в коих бойко
и созидалась заново
Николина обитель.
За считанныя дни и недели,
на сто сорок метров в гору,
был проведён в монастырь
зимний водопровод,
подведён газ и сварганено отопление,
завезён силовой трасформатор,
и подключено электричество.
Денег в игуменских карманах
было шаром покати,
но благодаря умному деланию
"дуже хитрой людыны" -
делу жизни отца Петра Радзина,
и несмотря на семь десятин
полного советского раздолбаю
и мерзости запустения на месте святыни,
на Пужаловой горе можно было уже
преспокойно братии зимовать и молиться...