Запах "патриархийного ладана",
настраивает меня на целую волну воспоминаний.
Как и на всём производимом в Софрино,
на софронском благоухании,
лежала печать безвкусицы и какой то жуткой подделки.
Похож он цветом на хозяйственное мыло,
и продавался так же как и хозтовары,
килограммовыми кусками,
обёрнутый в липко масляную бумагу.
Во времена патриарся Алексия Симанского,
в него клали больше туалетной отдушки и меньше канифоли,
во времена патриарся Пимена Извекова,
канифоли с каждым годом становилось
в тех кусках всё больше,
а отдушки всё меньше.
Та канифоль в союзе с селитрой,
коей забивались таблетки древесного угля,
порождал в отечих храмах такое амбре,
что хоть "святых" выноси.
Въедалось то амбре и в храмовые иконы
и в стенную роспись,
неотлипаемой копотью,
как и в лёгкие церковного клира,
поголовно и щедренно одаривая его
церковным "профзаболеванием" - тяжолой формой астмы и грудной жабы.
Из моей храмовой юности,
вспоминается мне Ваня - лысый мужичёк лет пятидесяти,
по воскресеньем в алтаре читавший поминальные записки.
В качестве благодарности за понесённые труды,
он всегда клянчил сей ладан.
"Зачем тебе он Ваня?" - "Бесов из дому изгонять!"
На иждевении у Вани находилось
целое "бабье царство": престарелая теща,
нигде не работавшая жена,
и трое на выданьи девиц.
Время от времени сие "бабье царство"
починало бунтовать и отца семейства въедливо изводить.
"Разжигаю я кадило, из консервной банки, - рассказывал Ваня, -
и начинаю каждение с "Да воскреснет Бог".
Захожу к тёще - теща упала,
следом к жене - жена упала,
а затем уже к деткам -
те тоже бухаются в обморок.
И после сего - такая святая тишина..."