kalakazo (kalakazo) wrote,
kalakazo
kalakazo

Category:

Церковное дитя эпохи русского декаданса...

Столетие минуло со дня кончины праведного Иоанна Кронштадтского,
и четверть века прошло со дня его честной канонизации.
Широтой своей достославной натуры
это церковное дитя эпохи русского декаданса
смущает до сих пор многих.
И у любителей церковного благопристоя
протопоп Иоанн Ильич Сергиев
до сих вызывает навязчивое желание
его житие отредактировать
до привычного житийного канона.
И в благочестиво-огламуренном сиропе
тонет то самое главное,
за что и любил сонм
его прижизненных адептов и почитателей,
в том числе и иоаннитов,
заклейменных решением Священного синоду от 1912 году
"сектантами", "богохульниками" и "хлыстами-кисилевцами".
Иоанн Кронштадтский положил начало литургическому возрождению,
влил новое вино в ветхие вехи отечьего обрядоверия
и в то, что в русском языке
именовалось "обеднею" и хождением "на дух".
"Отстоять обедню" в национальном разговорном обиходе
означало отстоять воскресную литургию,
за нею, ес-но, не причащаясь,
а "сходить на дух" - побывать раз в году на исповеди,
получив опосля этого соответствующую справку.
Кронштадтский протопоп Иоанн Сергиев
соделал то, что до него сотворить не смог
ни один святитель или русский святой:
всколыхнул, покрытое многометровой тиной,
болото казенно-синодального благочестия
и харизматно возвернул в церковные стены
те подпольные слои и силы
так называемой "русской веры",
какие от этих стен старались веками
держаться подалее,
в том числе и христоверов.
Итак, дадим слово очевидцу
того "духовного возрождения"
и той грозной религиозной стихии,
уже неподвластной канонам храмового благопристоя,
и какая наполняла стены кронштадтского собора
по одному только слову кронштадского пастыря
(выделенный текст принадлежит не мне,
а исследователю, искавшему в харизматном служении Иоанна Кронштадтского
параллели с хлыстовством):

"...Новая волна гулов и криков, прокатившаяся по церкви, оборвала наш разговор. На амвоне, впереди дьякона, появился небольшого роста старичок-священник с большими, оттопыренными камилавкой ушами... Ни в лице, ни в его согбенной фигуре не было ничего примечательного... а между тем при виде его толпа пришла в неистовство; каждый пробивался вперед, поближе к амвону. Толкались, лезли на лавки, на приступки, ЕДВА НЕ РАСТОПТАЛИ ПЛАЩАНИЦУ, ЧТОБЫ ЛУЧШЕ ВИДЕТЬ СТАРЦА. Тысячи рук тянулись ему навстречу, тысячи уст выкрикивали его имя:

-- Отец Иоанн!..
-- Батюшка!..
-- Милостивец!..

Некоторое время старец стоял неподвижно, опустив голову, как бы не замечая, что творится вокруг, шевелился только его подбородок с реденькой бородкой: старец не то читал молитву, не то что-то дожевывал. Затем он поднял на толпу ЛЕДЯНЫЕ ГЛАЗА и, точно обжегшись об нее, весь передернулся, ЛИЦО ИСКАЗИЛОСЬ СУДОРОГОЙ.

-- Чего раскричались?.. На колени!.. Кайтеся!.. – Крикнул он резким, неожиданно сильным голосом.

-- По-кай-теся! – громыхнул позади него кряжистый дьякон.

Толпа повалилась на пол и застонала.

ОТКРЫТАЯ ИСПОВЕДЬ БЫЛА ЗАПРЕЩЕНА ПОВСЮДУ, КРОМЕ как у о. ИОАННА КРОНШТАДТСКОГО. Духовная консистория СЧИТАЛА ТАКУЮ ИСПОВЕДЬ ХЛЫСТОВСКИМ РАДЕНИЕМ И НЕ РАЗ ПЫТАЛАСЬ ЗАПРЕТИТЬ ЕЕ и в Кронштадте, но с о. Иоанном ТРУДНО БЫЛО БОРОТЬСЯ: В СИНОДЕ ОН СВОЙ ЧЕЛОВЕК, У ГОСУДАРЯ ВО ДВОРЦЕ ПРИНЯТ ЗАПРОСТО… десятки тысяч народа собирались к нему на исповедь со всех концов России, -- попробуй запретить такое СБОРИЩЕ!

ИСПОВЕДОВАТЬСЯ ПОЛАГАЛОСЬ ВСЛУХ, ПРИ ВСЕМ НАРОДЕ.

Каялся каждый по-своему: иные делали это потайно, вполголоса, все еще боясь открыться; иные, наоборот, ВО ВЕСЬ ГОЛОС КРИЧАЛИ О СВОИХ ГРЕХАХ, КАК БЫ ХВАСТАЯСЬ ИМИ; иные деловито считали их по пальцам, чтобы ни одного не забыть! Баба в пуховом платке, охватив голову, раскачивалась и стонала, как от зубной боли…

О. Иоанн с дьяконом обходили толпу кающихся, РАЗЖИГАЯ ИХ РВЕНИЕ:
-- ГРОМЧЕ… ГРОМЧЕ!..
-- Умел грешить, умей каяться!..

Поравнявшись с иконой Богоматери, дьякон задул горевшие там свечи. Из купола церкви опустилась темнота и придавила людей к земле.

И вот ТУТ-ТО И НАЧАЛОСЬ САМОЕ СТРАШНОЕ. В ТЕМНОТЕ НЕ ВИДНО, В ТЕМНОТЕ ВСЕ ДОЗВОЛЕНО. В ТЕМНОТЕ ЯЗЫКИ У ЛЮДЕЙ РАЗВЯЗАЛИСЬ. МЕРЗОСТЬ ДУШИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ХЛЫНУЛА НАРУЖУ. Заголосили, завыли, запели юродивые. Ударились оземь припадочные. Темнота наполнилась воплями, стонами, рыданием. И все, кто был в церкви, вдруг оказались преступниками:

-- Украл..
-- Соседа поджег!
-- Батюшка, помилуй, -- со свекром сплю!..

Кто-то уже рвал на себе платье – трещал ситец:
-- Робеночка… робеночка вытравила!..

Нарядная дамочка тыкала в ладонь шляпной булавкой:
-- Дрянь… дрянь… потаскуха!

У соседа-мещанина изо рта текла кровь – вышиб себе зубы.

БУДЬ У ЭТИХ СУМАСШЕДШИХ НОЖИ, ОНИ ИСКРОВЯНИЛИ БЫ СЕБЯ ДО БЕСЧУВСТВИЯ.

В темноте, над толпою, двигалось багровое пятно – толстая, в аршин длиною свеча, которую нес дьякон. Огонь то подымался, то опускался почти до полу, словно разыскивал спрятавшихся грешников. Иоанн Кронштадтский в высоком черном клобуке рубил толпу крест-накрест взмахами сверкавшего серебряного распятия, выкрикивая страшные заклинания:

-- Еже во дни… еже в нощи… еже ведением… и неведением…

Под его ударами люди валились на пол, КОРЧИЛИСЬ, ЛОВИЛИ ЕГО РЯСУ, ЦЕЛОВАЛИ ГРЯЗНЫЙ ПОДОЛ."
(А. Серебров «Время и люди. Воспоминания. 1898-1905»).
Tags: Иоанн Сергиев
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 44 comments