kalakazo (kalakazo) wrote,
kalakazo
kalakazo

Category:

К юбилею "Открытого письма" Эшлимана-Якунина

Священник Георгий Эдельштейн вспоминает:

"Мысль написать Патриарху Алексию (Симанскому) открытое письмо появилась у о. Николая ещё в 1963 г. Он десятки раз обсуждал свой замысел с отцами Александром Менем, с Владимиром Рожковым, Николаем Ведерниковым, Георгием Кондратьевым, с епископом Леонидом (Поляковым), с любым, кто соглашался слушать. Даже с шофёрами такси по дороге в Монино, где он тогда служил, и с книжными барышниками.
Думаю, в органы постоянно поступала соответствующая информация, потому что потом много лет агенты в рясах (например, будущий Святейший Патриарх Алексий (Ридигер)) или в штатском неизменно употребляли термин «эшлимановцы», никогда какой-либо иной. Хотя практическое начало «Письму» положил о. Глеб Якунин, без него всё так бы и завершилось на стадии бесед с таксистами. Отец Николай никогда не был человеком дела, он – подлинный русский барин, прожектёр. Его любимейший герой русской литературы – Обломов.
Как-то Великим постом прибежал в Гребнево, где служил о. Николай, Глеб. Положил на диван свой огромный жёлтый портфель, сказал, не улыбнувшись: «Слово и дело Государево» и увёл о. Николая во двор на кладбище: мертвецы и подслушают – не выдадут, самые надёжные, мол, люди. Глеб всю жизнь был Великим Конспиратором.
Они гуляли часа три. Глеб схватил портфель, сказал, что опаздывает на последнюю электричку, и исчез. Отец Николай что-то негромко пел, читал «Правило», опять пел, потом позвал меня в свою комнату: «Вот, Юра, прочтите. Глеб предлагает быстренько собрать подписи шести-восьми священников и отправить письмо Патриарху». – «Дело Ваше, о. Николай, но любой человек с первой же страницы поймёт, что это текст А.Э. Краснова-Левитина. Зачем священникам в письме Патриарху цитировать Владимира Ленина, Карла Маркса и ещё каких-то сатанистов». – «Так вот Глеб говорит, что лучше Анатолия Эммануиловича всё равно никто не напишет. Нужно срочно, до Пасхи, врезать им по рогам, чтоб искры из глаз». – «Вы сами лучше напишете, о. Николай, если не будете никуда спешить. Мусульмане говорят, что торопливость (или поспешность) свойственна дьяволу. Да и Ваш любимый Илья Обломов не был торопыжкой. Уговорил.
Через несколько дней о. Николай купил в магазине недалеко от «Елисеева» немецкую машинку Optima и начал печатать «Открытое письмо». Работа шла очень медленно, за два месяца написали не больше половины. Раз в неделю прибегал Глеб и говорил, что так нельзя. Время от времени о. Николай зачитывал какие-то куски тем, кто, как договаривались, должны были подписать «Письмо».
Первым отказался мой кум, о. Георгий Кондратьев, он служил тогда много лет в Жигалове, неподалёку от Щёлково. Как-то он приехал к о. Николаю в Ново-Бутаково, рядом с МКАД, пил, пел, веселился и всех веселил, сунул за пазуху котёнка и убыл в свою Валентиновку. Все в доме искали общего рыжего любимца, баба Ганя (старая нянька) всю ночь не спала. На следующий день приходит телеграмма: «Рыжего отдам, а подпись не дам. Георгий». Отцу Николаю Ведерникову запретил подписывать отец – Анатолий Васильевич. Отцу Сергию Хохлову запретила жена Вера. Пригрозила разводом, если мужа со службы выгонят: чем детей кормить, которых сам настрогал? (это она про Буратино, полагаю, начиталась).
Сложнее всего было с о. Александром Менем: выше всего он ставил труд миссионера. Как мы узнали намного позже, на Лубянке ему даже кличку дали «Миссионер». Боюсь, до трагической смерти он так и не узнал присвоенное ему чекистами имя. Очень бы гордился. Это ведь не «Паук», не «Лиса», даже не «Аптекарь», а «Миссионер». Заслужить такую кликуху надо.
«Сегодня, - говорил о. Александр, - через почти полвека после Октябрьского переворота, после стольких лет гнусной атеистической пропаганды главная, даже единственная, обязанность священников – нести людям Благую Весть. Мы – пастыри, наша задача – собрать овец и пасти стадо. Ваше письмо – как камень в озеро. Плюх! Брызги! Волны! А потом всё успокоится и все о нём и о вас забудут. А Церковь потеряет двух хороших священников. Вас обоих непременно запретят, а скорее извергнут из сана. Совету по делам религий только подарок. Вот и всё. Сам не подпишу и вам не советую».
Глеб огрызался, даже говорил, что Алик – трус, прежде храбрился, а теперь – в кусты. Отец Николай молчал, но просил меня писать дальше. А у меня последний год аспирантуры, итоговый отчёт на кафедре, отчёт на Совете, сдавай статьи, сдавай диссертацию, давай, давай! А я у Эшлиманов днюю и ночую.
Внезапно выручил о.Глеб: он испугался, что о.Александр Мень переубедит о.Николая, а Юрка (это я, значит)ещё два месяца будет возиться, уточнять да переделывать. Привёл Глеб двух «очень надёжных и деловых ребят», которые, де, за две недели всё сделают в лучшем виде. Это были Феликс Карелин и Лев Регельсон, потом пришёл Виктор Капитанчук. Феликс от «Мукузани» отказался, объяснил, что в лагере привык только к сиводёру. Рассказал, что в лагере порешил стукача: «То ли задушил, то ли зарезал – не помню, как в бреду был». Хотел сам повеситься, но спасла вера.
Готовый текст «Письма» был прочитан вслух и раскритикован. Мне был устроен публичный экзамен и порка: оказалось, что я довольно прохладно отношусь к о. Павлу Флоренскому и Н. Бердяеву. Люблю И.А. Ильина и (о, ужас!) В.С. Соловьёва. Теперь всё понятно: благословения на «Письмо» не было, В. Соловьёв ведь тайный католик, почище Никодима (Ротова). Я, дурачок, обиделся, словно в детском саду, не так за себя и за В. Соловьёва, как за архиепископа Ермогена (Голубева), которого анафематствовали вместе со мной.
Через несколько лет в «Докладе Христианскому Комитету защиты прав верующих в СССР» Глеб почти дословно повторил то, что было сказано в Ново-Бутакове в доме о.Николая Эшлимана:
«Считаю уместным здесь сказать немного об архиепископе Ермогене Голубеве, который умер в прошлом году.
До и во время написания «Открытого письма» Патриарху Алексию мы, авторы, близко общались с Владыкой.
Относясь к Владыке Ермогену с большой любовью и глубоко почитая его память, тем не менее, оценивая его роль в церковной жизни 60-х годов, мы приходим к печальному выводу. Объективная роль его в движении за свободу Церкви драматична и весьма двойственна. Владыка искренне верил, что в наступивший период «восстановления социалистической законности» можно восстановить права Церкви, лишь указывая властям на факты нарушения этих прав и разъясняя им, каковы именно законные права Церкви и верующих.
Без достаточных оснований поверив, что Патриарх Алексий его поддержит, он начал собирать подписи архиереев под знаменитым «Обращением 10-ти», ссылаясь при этом на келейное благословение Патриарха. Я помню, как, встретив меня в стенах Троице-Сергиевой лавры, Владыка стал радоваться, что обращение неожиданно подписал архиепископ Григорий Закляк и расценивал это Владыка как большой успех. Произошёл следующий диалог:
Я: Владыко, – вы говорили ему о том, что Патриарх благословил вас на это?
Владыка: Да.
Я: А не думаете ли вы, что он подписал обращение лишь по конъюнктурным соображениям, не разобравшись в ситуации, предположив, что благословение Патриарха означает благословение властей?
Владыка не дал определённого ответа, и я тогда оказался прав.
Дальнейшее известно: Патриарх Алексий отказался подтвердить, что он дал благословение на сбор подписей. Владыка Ермоген обманным путём был отправлен заштат с Калужской кафедры. Подписавших обращение архиереев вызывали по одному в Совет и требовали письменного отречения. Архиепископ Григорий Закляк заявил ещё раньше, что его обманным путём втянули в авантюру и провокацию. Некоторые другие отреклись в более мягкой форме, но были и такие, кто держался мужественно, например, архиепископы Павел Новосибирский и Вениамин Иркутский.
«Полководец был убит, а войско рассеялось, не успев вступить в сражение» – так, фигурально выражаясь, можно было дать сводку происшедших тогда событий.
Робко начав движение за права Церкви, Владыка Ермоген не видел перед собой ясных перспектив и конечных целей пути, на который он вступил.
Начав и возглавив движение за свободу Церкви и права верующих, он отказался от дальнейшей борьбы при первом же испытании (увольнение на покой).
Обладая огромным авторитетом в Церкви, Владыка своим самоустранением и затянувшимся молчанием, затормозил начинающееся движение. Если бы Владыка не выступил вовсе, возможно эту миссию взял бы на себя другой архиерей (Владыка Павел Голышев говорил, например, что готов идти за Владыкой Ермогеном до конца, такую готовность выражали и многие священники и миряне).
Долгие годы многие ждали призывного голоса Владыки Ермогена, как в своё время был слышен на всю Россию призывной голос его небесного покровителя, но так и не дождались.
«Взявшийся за плуг и оглядывающийся назад – неблагонадёжен для царства Божия». Неудачное выступление архиепископа Ермогена и «Письмо 10-ти» – последняя скромная попытка епископата официально протестовать против сложившихся отношений Церкви и государства. Умолкнувший голос архиепископа Ермогена – умолкнувший голос Русской Церкви». (Священник Глеб Якунин. О современном положении Русской Православной Церкви и перспективах религиозного возрождения России. – Посев, 1979. – С.18-21).
Время от времени историки нашей Церкви пишут и говорят, что архиепископ Ермоген намеревался подписать «Открытое письмо» Эшлимана-Якунина, но потом почему-то передумал. Это сущий вздор. Любой человек, встречавший архиепископа Ермогена, знает, как он говорил о сане епископа. Он и в бреду не мог себе представить, что он, архиерей, подпишет неведомо кем сочинённое письмо Патриарху.
В очень интересной книге С.С. Бычкова об архиепископе Ермогене «Освобождение от иллюзий» (М., 2010 г.) есть несколько весьма досадных ошибок об о.Николае (и не только). На стр. 37 говорится, что о.Николай был рукоположен целибатом. Но он жил со своей женой Ириной Дмитриевной, у них двое детей – Александр и Мария. Мы с Ириной кумовья. Там же говорится, что «Владыка Пимен помог ему получить приход в Химках, неподалёку от Москвы, когда был епископом Дмитровский». После Костромы о.Николай служил в храме Петра и Павла на Яузе. Потом в Пречистом (Монино). В Куркино (неподалёку от Химок) был назначен, когда жил в Ново-Бутакове, неподалёку. Пимен не «помог», а сам рукоположил о.Николая во дьяконы в Костроме. Они еженедельно ездили из Москвы в Кострому и обратно в одном купе. На стр. 36 говорится, что «Н.Подгорный возглавлял тогда советское правительство». На той же стр. 36 написано, что «Открытое письмо» было отправлено в ноябре 1964 г., - вскоре «после снятия Хрущёва», а на стр. 10 это же письмо датируется 1965-м годом и т.д. Таких «блох» легко наловить в книге не одну дюжину.

Один из популярнейших анекдотов советского времени – графа в анкете: «Были ли колебания в проведении генеральной линии Партии? – Личных колебаний не было. Колебался вместе с генеральной линией Партии».
Такой ответ - незыблемое Credo сергианства, приковавшего Церковь Божию к суетной государственной телеге. Отсюда панегирики Богоизбранному Вождю генералиссимусу И.В. Сталину. Отсюда ангажированная борьба за мир и миллионные пожертвования в Фонд Мира. Отсюда требование недавнего прошлого «вернуться к ленинским принципам свободы совести». Отсюда нынешнее творческое переосмысление и перетолкование бессмертного уваровского триединства «православие-самодержавие-народность».
В 1927 г., когда Л.Д. Троцкий ещё не был выслан из Совдепии («Республики Труда»), когда России уже не было, как не было царя и Бога.
Хорошо, что нет царя,
хорошо, что нет России,
хорошо, что Бога нет.
Г.Иванов
Уваровская формула звучала в сергианской «Декларации о радостях»: «Мы, церковные деятели, (т.е. РПЦ МП) с нашим народом и с нашим правительством». Всё то же триединство, но в редакции чекиста-гепеушника Евгения Тучкова – соавтора «Декларации».
Вот уже больше года Святейший Патриарх Московский и всея Руси Кирилл пытается убедить депутатов Государственной Думы и всех нас, что все годы коммунистической диктатуры Партия и народ были едины. Это гнусная клевета на всех Новомучеников и Исповедников российских. Соловецкие епископы-исповедники свидетельствовали в 1927 г., что они отвергают ложь красных попов обновленцев, что христианство и коммунизм не имеют и не могут иметь ничего общего, как бы их ни перевирали и не перетолковывали.
Священномученики Кирилл (Смирнов), Иосиф (Петровых), Агафангел (Преображенский), Дмитрий (Любимов), Андрей (Ухтомский), Анатолий Жураковский никогда не были в единстве с народом-строителем Утопии или с его Партией и Правительством, они не были в единстве с митрополитом Сергием (Страгородским), но они неизменно пребывали в нерушимом единстве со Христом.
Излишне, думаю, напоминать, что Государь Император Николай Александрович в 1918 г. не был ни с предавшим его народом, ни с уничтожившим всю его семью правительством.
Пятьдесят лет назад, когда два мужественных московских священника отправили Патриарху своё «Открытое письмо», они засвидетельствовали ныне здравствующему Патриарху Кириллу, что его повествования «о единстве советского народа» - это коммунистическая пропаганда. Были те, кто убивали, арестовывали, допрашивали, лишали сана, и были те, кого убивали, арестовывали, допрашивали, лишали сана.
Боюсь ошибиться, пусть меня поправят, но мне кажется, когда я слушаю наше Священноначалие, когда включаю наши православные телеканалы, когда читаю труды историографов, что мы неизменно с первыми.
Иисус Христос никогда не говорил о нерушимом единстве еврейского народа.
Никто из святых Апостолов не заявлял в своих Посланиях: «Мы с нашим народ и нашим правительством».
http://g-edelstein.livejournal.com/15983.html
Tags: Георгий Эдельштейн, Глеб Якунин, Николай Элишман
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 13 comments