February 1st, 2006

Простите

Памяти

Сегодня день памяти Владислава Стржельчика.
В этот день на Литераторских мостках на столиках и
скамейках соседних могил
раскладывают бутерброды и
пьют теплую водку.
Породистый,
вальяжный
бабник, с польскими корнями в крови,
чей донжуанский список был гораздо больше пушкинского,
и куда, до сих пор, с удовольствием
себя помещают бывшие инструкторши и секретари(тарши)
горкомов-обкомов партии и комсомола.
Всю жизнь он играл
царей, королей, императоров, властителей всей земли,
ученых, аристократов ушедшего времени
и был, очевидно, именно потому
причиной бесконечного обожания для номенклатурных чиновниц.
В жизни был, конечно, полной противоположностью тому,
кем бывал на сцене,
он много ерничал и много пошлил:
" Ты знаешь, "народные" на дороге не валяются!"
Благодаря хотя и показному, но все таки аристократизму,
актерская его карьера складывалась неудачно,
ибо не ему,
а другим выпала удача и счастье сыграть
Ленина,
Дзержинского,
Менжинского,
Леонида Ильича в "Малой земле"
секретарей райкомов,
сталеваров и
плотников, ибо
только за этот вид лицедейства давали тогда
Ленинские и Государственные,
одаряли квартирами с видом на Петропавловку.
В "Книге Прощаний" Станислав Рассадин
передает свой диалог с Владимиром Рецептором:
" Стриж играет Фамусова так, точно он изучал ту эпоху,
проштудировав всех грибоеведов".
"Как же, – парировал актер-интеллектуал Рецептор, –
он и в пьесе вычитал только свою роль".
Среди актеров редко можно встретить личность,
но, очевидно, что он ею всё-таки был.
Хотя и был он бледной тенью тех трагиков,
которые на одно-два поколения были его старше,
может быть, и не прочитав за свою жизнь ни одной книги,
он все равно заставлял плакать.
Его жизнь на сцене была насквозь театральной,
и то, как он там
любил,
страдал и
умирал,
была примером того, как нужно любить и умирать в живой жизни.
Он ушел, когда уже как пять лет не было на этом свете Гоги,
то бишь Товстоногова,
ушедшего, до зависти, хорошо -
в машине,
внезапно и
на ходу.
БДТ девяностых агонизировал и не подавался никакой реанимации.
Играть, а для актера, следовательно, быть,
в постановках Чхеидзе
не имело совсем никакого смысла.
Умирал он от загадочной болезни – от рака мозга:
она была мучительной,
чудовищной по мере страданий,
которые суждено ему было испытать,
и уход его был – освобождением.
За полгода до конца
в больнице он уже никого не хотел видеть,
что запомниться таким, каким его знали раньше.
В гробу, в фойе БДТ,
он лежал и казалось,
что вместе с ним умер театр моего детства,
и было почему-то ясно, что после его ухода
у нас будет уже другой театр,
в каком
и говорить,
и двигаться по сцене,
и жестикулировать,
любить и
умирать нынешние
Настасьи Филиповны и
Маргариты
у нас будут также,
как это делают товарки с Апраксиного рынка.