February 16th, 2006

Простите

Безнадежный пошляк

"Кукольный дом" Генрика Ибсена в "Белом театре" –
зрелище для театральных снобов.
Спектакль идет раз в месяц в подвале музея Достоевского.
Контрамарки раздает сам Эмиль Капелюш.
Всех он помнит только в лицо
и совершенно не помнит, как зовут входящих и приглашенных.
Широкая театральная улыбка и ко всем безличное:
"Вам один билетик или..?"
Спектакль ставился для его жены – Марины Салопченко,
и поскольку она еще и "сидит с ребенком",
раздав "билетики", тут бежит домой "на смену караула".
Пиеса самая репертуарная для эпохи Инессы Арман.
Нора – коронная роль для дюжины великих русских актрис.
Ставил спектакль воронежское диво Владимир Бычков.
Сама пиеса скорее актерская, чем режиссерская,
ибо главная героиня Нора
сначала кажется всего лишь "куклой Барби"
и только уже в концу, "преображается" –
становится вдруг первой женщиной
в мировой литературе конца 19-го столетия,
какая уходит от мужа,
от детей,
от чувства долга и
семейных обязанностей,
уходит в норвежскую феменисткую ночь
для того, чтобы стать "самой собой".
Чехов,
после своих "Дама с собачкой" и "Душечки",
описывает свое удивление:
"Таких женщин не бывает, их просто не может быть!"
В спектакле Бычкова
тапер без перерыва наигрывает что-то блоковско-кабацкое,
и там, где по авторскому тексту говорят
о чести,
о долге,
о верности,
о страдании,
о любви,
словом о всем том,
что современному театру
(и, очевидно, не только театру)
кажется "навязшей в зубах"
архаичной и натужной чепухой,
актеры начинают закатывать глаза,
ходульно двигаться,
строить позы,
стилизуя эстетику немого кино или старинных фотографий:
ломаная линия женского стана
с наклоненной головкой и немного отставленной ногой –
смирение и кротость,
резко выброшенные вперед руки – мольба о пощаде,
откинутый корпус и локтем закрытое лицо – страдание,
и те же самые слова,
которыми Комиссаржевская когда-то доводила зрителей
до слез, рыданий и обмороков,
проговариваются в стиле:
"Умри, несчастная!", или
"Так не доставайся же никому!"
Женщинам в спектакле – Норе, Кристине, фру Линне –
после подобных кривляний еще достается что-то похожее на человеческое,
тогда как все мужские роли – Торвальд, Кростад, доктор –
только гримаса бесконечной пошлости.
Как "черный квадрат" Малевича накануне первой войны
был свидетельством о "потере лица",
обесценивании человеческой личности,
обезличивании целой эпохи ("конструктивизм" в архитектуре и прочее),
так и сейчас,
если вслушиваться в поступь современного художества,
оказывается,
что нынешний мужчина – это всегда и во всем
безнадежный пошляк.