March 15th, 2006

Простите

Носорожья стая

"Романтическая" симфония Антония Брукнера.
Гуськом, черной гусеницей выползает на сцену "заслуга".
По походке узнаёшь тех, кто играл ещё при Мравинском –
уже согбенных и ковыляющих.
От былой вышколености (партии зубрили дома)
не осталось и следа.
Играют с листа: "А что, мы и это могём",
а сам нонешний маэстро
залетает "помахать палицей" трижды в год:
на открытие сезона, Рождество и Пасху,
с трясущимися руками и тщательно скрываемой глухотой
и ещё перегарными засосами "а ля Растропович"
в кулуарах в нужное время и с нужными людьми.
Концерт "абонементный",
поэтому вся та же, десятилетиями знакомая публика,
как и в церкви, на девять десятых – дамская,
разодетая в одну и ту же примелькавшуюся спецовку:
какие-то все светлые блузоны и долгополые юбки,
подобранные под цвет обильного макияжа, веера
и, конечно же,
"манеры" – ни с чем не сопоставимый
питерский прононс,
василеостровское грассирование,
артикуляция петроградской стороны –
то еще, чем можно блеснуть,
выстаивая змеящуюся
вдоль портретов Вагнера, Берлиоза и Листа
очередь у туалета.
Отдельные, приговоренные к прослушиванию мужья
обильно "в это время"
отпаивают себя коньяком "без всякой закуси".
Всё тоже до надрыва знакомое вслушивание:
дама справа от меня – во время исполнения,
не отрываясь и шелестя страницами,
будет просматривать "Новый мир";
сзади, докторша из Пушкинского дома,
"рукоблудствовать" с упаковкой реланиума;
две университетские грымзы слева –
комментировать гобойные рулады.
С последним аккордом они обе в унисон
ревут над моим ухом "браво"
и, когда дирижер поворачивается лицом к оркестру,
опрометью выбегают из зала.
Также вприпрыжку за ними несется
пушкинодомное светило по древнерусской литературе,
перескакивая через две ступеньки,
их обгоняет моя соседка с толстым журналом под мышкой, –
две трети зала, уже без манер, жестов и мимики,
с утратой всякой степенности,
приличной возрасту, положению и платью,
обвевая густым шлейфом французкой шанели,
как стая носорогов, топочет занимать очередь в гардероб.