March 29th, 2006

Простите

Премьера

В "день театра", как всегда, "угощают" премьерой.
Билеты – даже не знаю "почём",
публики – "битком",
в "царской ложе" – "директор водоканала" и самолично "Газпром",
поздравленья "бабы Вали" перед началом.
Для всех – это событие, праздник,
для меня – отбывание добровольно-принудительного наказания.
И неважно, в каком это театре,
при каких регалиях сам режиссёр,
какие "народные" и "заслуженные" фланируют по сцене
и сколько времени они "репетировали" –
две недели или цельных два года.
Результат, как всегда, один и тот же:
"сыро", режиссёрски "перегружено",
мизансцены "провисают",
в тексте – отсебятина,
да и "авторский сократить хотя бы на треть",
"музыка" не "попадает",
и все трескуче, "на приёмах", переигрывают.
После четырёхчасового (!) вытягивания,
как часто оговариваются дети, "хвоста за кот",
долгих аплодисментов,
корзин с цветами "любимцам публики" от местечковых олигархов,
криков "браво" и даже "бис" у моего уха,
тягомотное ожидание – "когда все разойдутся",
"переоденутся" и "освободятся".
После долгожданной паузы – банкет,
по обычаю, или "на верху",
или в "фойе", или "на самой сцене".
Меня сажают меж двух режиссерских гениев "нашего театра и кино"
только потому, что у обоих,
при наличии партикулярного нарцисизма,
кроме бесконечных часовых монологов о "себе любимом"
на обыденное "собеседничество"
почему-то способностей замечено не было.
Далее – преподаватели с Моховой, "критекессы"
и совсем уже в "конце" "трудники"
(для кого, собственно,
и затеваются "именины сердца") – "крепостные".
Несмотря на то, что актеров "простой народ" боготворит,
ничего нет более запуганного,
застращенно-затюканного и приниженного существа.
Если и проходит он мимо вашего носа как "небожитель" –
двухметровый, вальяжный,
"запанибрат со всеми",
"сорок тыщ курьеров" и
"легкость в мыслях - необыкновенная",
то стоит ему это
такого "напряга", таких "творческих" потуг,
что за углом всё "актерствование"
сразу и кончается.
Одним словом, женское это призвание –
"душечка" и "что изволите",
причем всё по своей воле, за грошовую зарплату
и часто за душой ничего,
ибо и двигаться, и говорить, и царственно "тянуть паузы"
его научил "папа", "отец Семейства",
в какого он "верит", по-собачьи ему "преданный"
и "прирученный" к хозяйской руке.
В "том" – прирученном "конце",
жадно едят, смачно "наливают"
и "неприлично" громко обсуждают:
где и кто, как "погорел".
"Хозяин" снисходительно "молчит",
сегодня – "их день".
На моей половине почти никто не ест,
ибо для "здешних" злополучный "день"
начался ещё за неделю до "этого".
После "вчерашнего" – что-то, похожее на изжогу,
оскомину и "утюжение" танком по голове.
Гений справа рассказывает,
что "лечился" на даче хождением босиком по снегу,
другой – одновременно вещает,
точно, как в его эпохальном фильме,
о сидении "голожопо" на балконной куче снега,
что тоже "очень помогает".
Мне "похвастаться" нечем:
ни балкона, ни дачи в эти дни –
очумело пью только шампанское
и жду, когда "помаванием брови"
заставят подняться и произнести слезоточивый спич.