April 4th, 2006

Простите

Синани

Дорога до Выборга.
Как всегда, "знакомыми" путями – мимо Joutselka,
обозванное после войны, как Симагино,
в честь лейтенанта,
погибшего при "освобождении" этих мест
от белофинских "захватчиков".
Уже в брежневские времена местная партийная ячейка
удосужилась найти средства на динамит,
каким и взорвали единственный
на всю здешнюю округу памятник –
четырёхметровую гранитную пирамиду,
поставленную "захватчиками" на месте исторического события,
о котором в наших учебниках не найдешь
ни одного упоминания
(весной 1655 года шеститысячное русское войско,
во главе с князем Бибиковым,
именно здесь, трёхвёрстной гусеницей
перейдя шведскую границу,
попало в засаду к притаившемуся в лесу
отряду из ста шведских пехотинцев и
четырехсот крестьян местного народного ополчения.
На месте партизанской бойни остался лежать
поверженный князь Бибиков и ещё девятьсот русских воинов.
Среди трофеев – пятьсот лошадей,
обоз с продовольствием и русских сорок девять знамён.
Уже перед революцией в соседней Jappinen
Илья Ефимович Репин выстроил здесь летнюю резиденцию,
где на отвесном "пейзажном" берегу реки Сестры
любил, вместе с детьми,
рисовать с натуры пограничный российский,
а потом – и "советский" берег.
30 ноября 1939 года "воспетые в песнях"
легендарные красные командиры
двинули на этот отвесный, "в двадцать этажей" высотой, берег
танковую бригаду и солдатиков, тогда ещё в будёновках,
каких финские ополченцы расстреливали в упор, –
"берег правый – берег левый...".
Итог доблестной финской компании,
успех которой Ворошилов обещал тов. Сталину
красноречивым выражением "А мы их – шапками закидаем!",
четыреста пятьдесят тысяч убитыми и
замерзшими – на денадцать тысяч финских потерь.
После исторического "освобождения"
силами переселенных сюда скабарей,
на этом крутом и залитом кровью берегу
на месте репинской дачи выстроили свинарник,
а по соседству, где Илья Ефимович рисовал, помойку.
http://www.liveinternet.ru/photo/velos/post9539692/
До сих пор вываленные из грузовиков,
подъезжающих прямо к обрыву,
эти тысячи тонн мусора, завалившие и берег и саму реку,
и являются сугубо "нашим" вкладом, нашими "плодами просвещения".
http://www.liveinternet.ru/photo/velos/post9539693/
Русская цивилизация поступила,
как нижегородский "купчик" в финском поезде
в известном эссе у Куприна:
«Заплатил за "швецкий стол" 3 рубля, а наел – на все 15,
ещё и нахаркал в оставшуюся их "етьбу", чтоб знали наших!»;
как русский "медвежатник", он же и "золотарь",
очистив сейф, считал своим долгом,
в качестве "воспоминанья о себе", "навалить кучу",
причем прямо в сейф, "на место золота и брильянтов".
Нам было, чем гордиться и раньше:
отрадны были и русский граф,
виртуозно таскавший шёлковые платки из чужих карманов,
и знаменитый петербургский шулер,
крупнейший землевладелец, содержатель водочного завода,
а заодно ещё и поэт,
способный на патриотно-призывное:
"Уведи меня в стан погибающих..!";
и столбовой обитатель "дворянского гнезда",
в одну ночь спускавший и "гнездо",
и "девок", и "женино исподнее";
и деревенский вертухай, "от неча делать"
"для потехи" только,
геройски способный "завалить" соседскаго кабанчика;
и всесословные "великопостные говенья",
где выстаивали "мариино стояние",
били сотнями поклоны
и потом, после "причастья",
верхнее сословье почему-то сразу отправлялось "в номера",
а у нижнего – "чесались руки".
Накануне двадцатого столетья
странною, символической болезнью заболел русский писатель,
почти забытый и не читаемый
даже специалистами,
Глеб Иванович Успенский.
На петербургском тракте,
уже ближе к Новгороду, стоит на отшибе
похожий на застенок
дом, ныне "музей",
где он таился и прятался.
В периоды запоев,
продолжавшихся месяцами
и возникавших одновременно с состоянием "гражданской скорби"
и жалостливого "плача по народу",
в нем побеждало грязное,
ползавшее по полу,
по-звериному рычавшее
чудовище – "Иваныч",
у коего изгибались – заворачивались за спину руки и
в конвульсивной гримасе явственно проступало "свиное рыло".
После долгих борений
проступало просветление
и на место лицедея века сего – Синани,
какого сам писатель Иванычем и именовал,
являлся другой человек – "святой ангел Глеб"...
Это и были "светлые" минуты, минуты радости и восторга.
Именно тогда из Шлиссельбурга,
заточённая в крепость,
прилетала в больницу "богородица" – Вера Фигнер.
Фигнер летала, летала вокруг Глеба Ивановича,
и несчастный плакал от умиления, шептал восторженно:
"Слышите, крылами бьёт-бьёт, слышите"...
Иногда же, в серые трезвые минуты,
он "рычал" на Синани –
просил "его отпустить",
обвинял своего "благодетеля" в том,
что он его закрепостил.
Синани же клал тяжёлую руку на плечо, объяснял,
что Иваныч – это император и он не только его,
"а всю Россию, и весь мир изводит"...
Иногда мне кажется, что даже таких "просветлений"
в нашем национальном сознании
уже никогда не наступит.
СУПчика хочится

Русь Тройка

К Выборгу - ещё и мимо Lintulа(ы), -
когда - то - линдуловского женского монастыря,
с закатанным прямо в асфальт,
уже в перестроечные "собчачковские" годы,
в еврошоссе "Скандинавия",
православного кладбища.
Путь в "новую жизнь" - по изжившей саму себя, жизни старой.
"Двести тыщ" машин в день -
прямо по могилам жены Юрия Репина - Прасковьи Андреевны,
сына Ильи Ефимовича,
и дочери великого художника - Надежды Ильиничны,
какую в Jappinen,
не берегу "пейзажного" обрыва,
ныне заваленном помоями,
он когда - то учил рисовать
пограничную российскую даль...
"Эх, Русь Тройка, куда же ты мчишься?"
Александр Шмеман, так и ни разу за свою жизнь, не посетивший СССР,
рассматривая слайды, привезенные сыном Сергеем, из Суздаля,
в своих дневниках замечает:
"И зачем столько храмов, среди общей грязи и вони!".
Грязи и вони - и тогда уже - в семидесятые - совсем в Суздале не было,
могу сам об этом свидетельствовать.
Но очевидно, маститый протопресвитер.
интуитивно ощущал душок бытийного разложения.
Лет пятнадцать назад, Андрей Битов, -
тогда уже укоренившийся в Америке,
"доктор русской словесности",
совсем "не по тверезому", спросил меня:
"Ну хорошо, "культура" у "нас" может быть и есть,
ну а "цивилизация" у "нас" когда - нибудь будет?" -
Он настолько стал уже тогда "американцем",
что мыслить мог только об одном - комфорте,
с каким, как и всякий эмигрант, пытался, точно лбами,
сшибить таинственную и ему уже непонятную "русскую душу".