May 17th, 2006

СУПчика хочится

Голытьба

Посещение эрмитажно-университетского семейства -
четырёх поколений "дамского общества", "бабьего царства".
С Екатериной Ильиничной, 1908 года рождения,
естественно, уже похоронившей всех мужей,
всех сверстников, всех приятельниц -
беседуем о её "воспоминаниях":
о детских дореволюционных годах в имении под Вышним Волочком,
о Грязновых, Ширинских-Шихматовых, Путятиных,
Бойлях, Вощининых, Гагариных,
о блокадных годах проведённых в подвалах Эрмитажа,
о десятилетиях, отданных морфологии старонемецкого языка...
Здесь совсем не важно, о чем мы говорим,
чувствуется, прежде всего, масштаб личности.
Ни слова о болезнях, хотя "болит" уже всё,
ни тени любопытства, "расспросов",
за подлинным интересом - присутствие той "дистанции",
свойственной уже совсем ушедшему поколению "аристократов",
какая изначально понимает наше обоюдное "неравенство"
и никогда не пытается его "превозмочь".
Легко и свободно общаться с человеком "своего круга",
ибо не наткнёшься на неделикатность, "задетое самолюбие",
интонационное иронизирование
или разъяснение, чего я - "старый олух", всё ещё не понимаю в этой жизни.
Следующее поколение - "Настик", хотя и лет уже 70 -
та же самая вышколенность, но уже холодная
и молчаливо зацепеневшая на своём "дамском бытовании".
Нарочито отстранённое повествование
о своём представительстве со "Святым Семейством" Рембранта
на выставке в Амстердаме
и некоторое стыдливое колебание:
показывать или нет очередную свою книгу.
Уже вопрошания: " А Вы не обидитесь, если я полюбопытствую...",
чувство невольной снисходительности к "старшему поколению",
обязательная фраза "... вот когда я защищала докторскую".
То же фатальное сознание "трагизма жизни",
но уже перенесённое на собственные "сто лет одиночества".
Ещё одно поколение - это уже плохо скрываемое
чувство собственного превосходства,
"знание себе цены" по количеству напечатанного,
двойная, через черточку, фамилия на суперобложках,
попытка "угостить" тебя чтением "одной только главы" из очередной книги,
председательства в "дворянских собраниях",
любовь к хорошему "bordo",
в беседе - точно "штурм крепости" или "перетягивание каната" -
желание перевести её в "разночинный" спор,
перейти с тобой "на Ты",
и, наконец, "поговорить по душам".
Настойчивое желание "подразнить" меня,
что "Записки нетрезвого человека" - это не литература,
что Солженицын - вовсе не писатель
и что Дмитрий Сергеевич Лихачёв - убогий до банальности "пустоцвет".
Что "шедевром" может быть сама человеческая личность -
она никогда уже не сможет догадаться.
Здесь уже "смерть - это то, что происходит всегда только с другими".
Трагедию путает с конфликтом с самим собой,
и всё это уже называет "депрессией":
" Разве не понятно, что всё, что пишет бабушка -
это же сплошная депрессия!".
Последнее поколение - уже никогда не снизойдет до
того чтобы найти время, чтобы прочесть написанное "прабабкой".
Строчит сценарии за хорошие деньги,
считает благоглупным "искусство для искусства",
находит уместным бросаться канцеляризмами:
"работаю в формате киносценария",
"проект мыла начну тогда, когда сначала переведут за него деньги".
Оно уже способно только к монологам,
и я им интересен лишь своими "связями",
способностью "познакомить" или "протолкнуть".
Поскольку "Бог" в культуре уже давно умер,
поют песни одичанию и абсурду.
От "депрессии" и явно, до тошнотворности,
присутствующего всегда рядом "Суицида",
глотают антидепрессанты, ходят к модным психоаналитикам,
всем напиткам предпочитают водку и кокаин.
И почему-то всё пикируются с не дающей им покоя "голытьбой" - Марусей Климовой:
"Татьяна (Кондратович) со всего размаху плюхнулась своей шестипудовой,
так и никогда в жизни не испытавшей оргазма, задницей
на остроносые коленки Мишеля Сюриа...".