July 8th, 2006

СУПчика хочится

Голлер

На 75 - летии Михаила Голлера.
Замечательный человек,
нашедший в себе мужество вернуться из сытого, благополучного,
но убийственно провинциального Израиля,
являет собой особую породу людей,
сформированных на русской культуре девятнадцатого века.
Николай Афанасьев, из далёкого Парижа,
взирая на сталинскую Россию, как - то заметил:
"Там невозможно ни Евангелие,
ни даже разговор о безусловной ценности человеческой личности,
но там есть литература Толстого и Гоголя,
где как в осколках разбитого зеркала,
разбросаны свидетельства о вечном и непреходящем".
Целая генерация начитанных людей,
ещё совсем недавно,
жила,
точно во внутренней эмиграции,
тем временем,
буквально спрятавшись в подполье,
находила в нем отдушину,
обретала веру, и даже церковность,
и главное - чувство вкуса и стиля,
что в фанфарной советской эпохе,
как тогда казалось,
напрочь отсутствовало.
Помню своё сидение на подпольных семинарах,
многолетнюю героику моих младых лет,
ибо за имена,
не то что даже Владимира Соловьёва или Иоанна Кронштадского,
а каких нибудь Потанина и Ядринцева,
навсегда вычёркивали из "книги жизни".
И чем значимей литературацентризм звучал в моей жизни,
тем более душнее мне становилось от его эпигонов.
Помню свою давнишнее подташнивание и нарастающую клаустрофобию
от литературоведения Виктора Шкловского,
Ираклия Андроникова,
романов Булата Окуджавы,
киноэпопей Юрия Нагибина и ...
драматургии Михаила Голлера:
изначальное паразитирование,
вторичность,
литературщина,
застывшая мёртвость языка,
точно уже навсегда прикованность к эрмитажному залу
египетских мумий и саркофагов.
Именно эта генерация людей,
к какой и я себя причисляю,
ответствена за ненависть к Пушкину и Лермонтову,
за рыгальное отвращение к этой самой русской литературе,
за сленг элачек - пюдаедок,
на котором до сих пор общается,
даже поколение пятидесятилетних профессоров,
точно до сих пор всё ещё прыщавых,
переростков.
И самое страшное - ответственна за отвращение
к свету Евангелия и церковности,
какие почему - то именно в наши времена облачаются
в одеяния самого двусмысленного и нелепого китча.