July 22nd, 2006

СУПчика хочится

Ату его

8 симфония Дмитрия Шостаковича
на фестивале "Белых ночей" в Мариинке.
Как это и всегда бывает летом, под конец сезона,
как прощальная гастроль артиста -
"лишь бы, да как бы" - спустя рукава,
как вышколенная профессиональная халтура,
подмалёвок, кичящийся именами и званиями,
как вороний грай, вместо соловьинных трелей - "кушайте пожалуйста".
Оркестр откровенно "разваливался",
и несмотря на злые молнии,
какие маэстро Гергиев, метал из подлобья,
вся эта апокалиптическая музыка -
с её, казалось, предсмертной агонией,
"гибелью богов",
галопирующим "кошмаром наших дней",
"конь бледъ" скачущим под гризеточные напевки,
в ледяной пустыне, ставшей нашим "общим домом",
где уже нигде и никто не способен "согреться" -
напротив - мирно убаюкивала в полудрёмное посапывание публику,
на две трети набранную из немецких и датских бюргеров,
"по случаю", второй раз в жизни, оказавшихся в театре...
В антракте - дивная невидаль! - духовное лицо, отец N,
мой старый собеседник по "литературныи откровениям",
коего я не видывал уже лет двадцать,
кажется именно с тех пор, как принял он сан,
и самоотверженно уехал служить в затрапезный городок.
За эти годы он обрёл славу церковного неудачника,
епархиального придурка,
ибо ещё в то время, как его собратья
подписывали и скрепляли договоры с кем угодно и обещали что угодно,
лишь бы выбраться "за бугор",
несколько позже - "скирдовали" в рамках бизнеспрожекта
под названием "православная церковь",
он всё читал жития святых, и кроме Евхаристии не о чём не помышлял.
Кроме того,
криминально не показывался на глаза преосвященному начальству,
не прогибался, не либезил пред "незаходимым солнцем русской Церкви",
"не доился", "не отстёгивал",
и что ещё удивительней, в своей Тмутаракане, даже "не съел" настоятеля,
смиренно оставаясь вторым,
за что , в благодарность тот и "купил" ему заслуженное протоиерейство.
Дальше больше - на шестнадцатом году служения,
дорастив двоих мальчиков до самостоятельности,
учудил ещё больше - разошелся с матушкой,
и ушёл в монахи, и никуда нибудь, а в Александро - Невскую лавру.
Оттуда он вскорости бежал, точно это не "палата благочестия",
а какой нибудь "дом терпимости".
Тот же самый опыт случился у него и Оптиной:
среди "рыжих" он оказался белой вороной.
Какое - то время участвовал в комиссии по канонизации новомучеников,
но и там не ужился и ушел от "навсегда уже далёкой" от Церкви лапы ФСБ:
"То не пиши, это не упоминай, о Марии Гатчинской - ни слова,
как будто в Пушкинском доме тридцать лет назад"...
От него повеяло безприютностью "лишнего человека",
именно той ледяной пустыней,
в какой уже кажется навсегда никак нельзя согреться.
А ведь именно идеалистические очки,
желание в Церкви жить по церковному приводит к тому,
что именно эта земная церковь,
отторгает тебя, как инородное тело.
Здесь как на зоне, сказал пахан:"Ату его!",
и мигом все разбежались.