September 6th, 2006

Простите

Детки

На Комаровском кладбище под плачущим небом,
среди сосен и уже полной тишины...
Десять лет как умер, прямо за рулём в машине, Вениамин Баснер.
Бог, этому сыну ярославского сапожника,
даровал и прижизненную славу, и сытое благополучие,
но не потому, что он был автором симфоний,
концертов для скрипки и виолончели, квартетов.
Будучи учеником Дмитрия Шостаковича,
Вениамин Ефимович был и его продолжателем, и его эпигоном,
но известность стяжал благодаря "песенкам",
какие ему удавались, с щемящей, истинно русской ностальгией.
Сам Борис Ельцин считал своим любимым музыкальным опусом,
как сам он его именовал "Березовым соком",
что Ефимыча радовало, но пользы уже не приносило.
Баснер пытался реанимировать идею еврейского театра,
убитого как известно, вместе с Михойлосом,
но тогдашних наших управителей этого менее всего интересовало.
Помню его смертельно бледным,
когда его первая жена полезла топиться в Красавицу,
(спас и вытащил её какой-то солдатик),
но спасти её уже не удалось,
ибо ещё до этого она наглоталась
смертельной дозы снотворного.
Помню и Лушу - девицу из Чувашии, лет на 35-ть его моложе -
его последнюю жену, какая била его по щекам и
прилюдно вопила, что он ей "всю жизнь испоганил".
Он был воплощением доброты и простоты,
ранимый и женственный, как все евреи,
уязвленный чувством, что "всё не так, как надо",
прежде всего в его собственной судьбе.
Часами он мне рассказывал о детстве, о молодости,
о Шостаковиче и всё приговаривал:
"А ты записывай, записывай, я ведь этого не умею".
Я был тогда опрометчив и всё откладывал на потом.
Помню только рассказ о скрипке,
какую он у отца выпросил себе в подарок,
когда ему было только четыре года.
Я стою у надгробного камня
с привешенной к нему муляжной скрипочкой
и с ужасом сознаю, что все его сказы
напрочь выветрились из моей старческой памяти.
http://www.liveinternet.ru/photo/velos/post8149159/
В двух десятках шагах от могилы Баснера -
надгробная плита Александра Володина,
другого еврея, прибитого и изнурённого таким чувством вины,
какого я ни у кого другого больше никогда не встречал.
Его жена была вечным обличением его совести:
она выходила из дома и тут же забывала, кто она,
как её зовут, и где она проживает.
"Господи, прости меня, прости меня, Господи!" -
кричал нищий, уже восьмидесятилетний старик,
когда-то слава и величие русского театра и кино,
до тех пор, пока добрые люди не приводили её, под белы руки, домой.
http://www.liveinternet.ru/photo/velos/post8149508/
Под конец жизни ему "дали" государственную премию,
что-то вроде как 80 тысяч у.е.
Он шёл с этими денежками по Невскому,
засмотрелся на то, как играют в напёрстки,
и спустил всё, до самой последней денежки.
Уходил он в больничном, насквозь продуваемом коридоре,
где тут же схватил воспаление лёгких,
где и умер, поскольку к нему так никто и не подошёл.
После похорон приехали его сыновья -
математики из американского университета,
какими он гордился и
крайне стыдился перед ними своего ежедневного пьянства
и, покопавшись в его бумагах - рукописях, дневниках, письмах -
всё это скопом и вынесли в помойный ящик
того дома на Большой Пушкарской, где он и проживал.
С тех пор я приговариваю своим знакомым:
"Не торопитесь выбрасывать, детки приедут и всё сами и выбросят!"