September 15th, 2006

СУПчика хочится

Вставить свечку...

Посоветовав своему любезному "другу"
почитать роман Елены Чижовой "Лавра",
невольно сам увлёкся
и снова не смог от него оторваться,
пока до конца не просмотрел его.
Роман это, печатавшийся в "Звезде" в 2002 году,
много шуму не наделал,
оставшись событием только нашей,
местечковой культуры.
Роман дамский,
и, как следствие этого,
исповедальный, при этом
с изрядным количеством "красивых слов",
как волынка, затянутый, сбивчивый,
с набором болезненных и надрывных лейтмотивов,
с хорошо узнаваемым кругом лиц,
и сейчас поразил меня своей безысходностью
и даже трагизмом.
Помню, как живо и почти сразу на эти писания
откликнулся Костантин Маркович Азадовский.
При чём о романе, его технической стороне - ни слова,
а зацепился он за пафос разрыва и ухода,
за то иступление ненависти и отторжения,
с которым Лена и писала свой опус.
"Ненавистью (к инакомыслию) равно насыщены и КГБ, и РПЦ, -
писал в рецензии Константин Азадовский, -
Ненависть заполняет собой даже те сферы жизни,
которые призваны источать любовь.
Такая страна неизбежно гибнет духовно:
люди, которые могли бы в ней жить, утрачивают человеческий облик.
Все, даже замкнутая монастырская сфера, пропитано миазмами советской жизни".
http://magazines.russ.ru/novyi_mi/2003/5/azad.html
К протодиакону Андрею Чижову
я относился с симпатией,
что, имея в ввиду мой желчный характер,
бывало со мной крайне редко.
В пономарке, перед Божественной литургией,
он, ещё совершенно сонный,
умывался не символически,
а основательно - тер с мылом и шею,
будучи облачённый уже в стихарь,
оставляя на белоснежном полотенце
грязевые подтёки,
точно он неделю до этого совсем не подходил к рукомойнику.
Его доченька - девочка-подросток,
бегала в это время по храму в колготках, "давших течь",
с той же, что и у папы, интонацией бесприюта и беспризора.
Нравилась мне в отце Андрее безбытность и неухоженность,
его слоновья неуклюжесть,
его голос, каким он в академическом храме,
в неделю Православия,
читал усечённый и обрезанный чин,
его неуёмная болтливость,
за которой
он, как полагалось официальному человеку того времени,
открывался - только едва прощупываемый подтекст - не более.
Что он думал на самом деле - знал только его друг -
протоиерей Боренька Безменов - "Билли Гремм" -
такой же неряшлявый и безалаберный,
в споптанных и год нечищенных ботинках,
гомилетик, назначенный на это преподавание по
абсолютной бесталанной неспособности к этому произношению.
Их связывала абсолютно трезвая дружба,
что в церковной жизни было совсем противоестественным.
Боренька всегда брался покорять горние вершины:
то старчествовал,
то духовничествовал,
то отчитывал.
В романе остался след
от врезавшихся в жизнь героини
экзорцистских камланий отца Бориса -
точно её саму и её религиозность
отутюжило тяжёлым танком.
Связывало их ещё и то общее,
о чём упоминает и Елена:
они служили Церкви,
тайнообразующим образам стараясь всех и вся перехитрить,
вставляя свечку КГБ в то самое место,
какое отец Андрей демонстрировал
недвусмысленным образом.
Да, всем было известно, кого и как отец Андрей "сдал" -
это была цена его карьеры,
но тогда это всех связывало одной неразрывной цепью,
и никого это не удивляло,
Цена "подписки" была разрушительной,
и у него так же мучительно болело сердце,
несмотря на сравнительную молодость,
как и у владыки Никодима.
Отца Андрея убила роль Двойника,
строй самой церковной ткани,
этим двойничеством заражённая,
точно "на престоле Господни возсела блудница Вавилонска".
Его горячее сердце не выдержало и разорвалось,
о чём Елена Чижова и свидетельствует
с беспощадно дамско-изнаночной интуицией,
не зная, только по-бабьи догадываясь о происходящем.
Когда мои добрые знакомые мне говорят,
что и блудница тоже может покаяться,
я вспоминаю набоковский смех,
с каким он воспринимал набожность Сонечек Мармеладовых.