September 16th, 2006

СУПчика хочится

Вздох

В первый же погожий день бабьего лета,
когда в скознячных прошпектах,
подглядываешь уже и не питерскиие фасады,
а созерцаешь совсем "вымытое" небо,
словно нарезанное на продольные полосы,
со шпилем адмиралтейства на горизонте,
точно воткнутым в эти пронзённые небеса,
и когда где - то справа:
то с Фонтанки,
то с Мойки,
то с Крюкова канала,
пытаешься поймать отраженный,
и,
в годами нечищенных окнах,
лучик уже совсем сгорбленного солнышка,
я слышу за собой очевидное семенящее "топотанье",
в калошах "прощай молодость",
знаменитой фабрики "Красный треугольник",
с характерным кашляющим "прихихекиванием",
и несколько похожим на одесский,
говорок моей старой подружки:
"Будь ласка: "Iшьте семечкi с лушпiньем!".
Иногда мне кажется, что я обознался,
и что болен только я,
а ни кто - то другой,
однако именно мои заграничные приятели,
совсем точно очерчивают круг совместного "психоневроза".
Приезжают ко мне они
уже с пятилитровыми канистрами,
"на четвёртый этаж без лифта",
местечковой "питьевой" воды.
Они её пьют,
ею полощат зубы,
ею умываются,
не мудрствуя лукаво таскать
"на четвёртый! без лифта! этаж",
всё новые и новые бадьи.
Через дня три они невзначай,
очень аккуратно, "по захiдному",
осторожно роняют:
"А Вы знаете, моя русская супруга
уже на третий месяц
настолько привыкла к комфорту,
что даже и не представляет,
как можно без него обходиться!".
Ещё через дня три:
"Вы знаете - Ваш "облупленый" Петербург и в правду замечателен,
однако нам,
с моей благоверной супругой,
сами понимаете,
так быстро приспособившейся к комфорту,
он всё более напоминает даму из "бывших",
с приличием роющейся в помойке!".
Я без всякого ёрничанья вопрошаю:
"Неужели в калошах?" -
"Да, - отвечают они мне на полном суръёзе, -
именно семенящая в галошах!". -
"И что, с кашлющим прихихекиванием?" -
"Да?!".
И только тут я начинаю догадываться,
что и они тоже повстречались с моей осенней собеседницей,
с благозвучным именованием Клаустрофобия,
и что совсем сурьёзно она,
сентябрьскими погожими днями,
выталкивает - отторгает из нашего града,
и их,
и меня тоже заодно.
И суть даже не в нашем соборном невротизме,
просто город берёт и очёркивает и обозначает роднящую всех нас,
немощь общего и совместного "недомоганья".
И когда это "припотопывание",
с прокуренным "насквозь" прихихекиваньем,
становится звучным и оглушительно отчётливым,
я как сонамбула,
на вздохе, когда совсем уже невмочь,
и сотворить "выдох",
отправляюсь на Московский вокзал,
и покупаю билет - "Лишь бы куда!",
чтобы через несколько часов, я снова бы,
покоясь на верхней полке,
слышал бы это характерное:
"Тук, тук... тук тук!" - постукивание,
про которое заметил ещё сам Лев Николаевич:
"Так что непонятно:
движется ли поезд вперёд, или наоборот -
совсем в обратную сторону!".
Сначала очевидны городские помойки -
нутро нашей прошпекной изнанки:
заводские трубы,
цеха, со стёклами "нешкарбленными" лет сорок,
"колючка" над четырёхметровыми заборами
пригородных "концлагерей",
позженными остовами "копеек",
на крышах гаражных кооперативов,
со стойкими надписями на стенах:
"Цой! мы и в жизни,
тем более в смерти - с тобой!".
Затем - пригороды,
с хрущебными городами - спутниками,
дымящимися раструбами ТЭЦ,
и снова цехами,
где до сих пор куют "оборону и мощь"
нашей многострадальной отчизны.
Затем - уже идилическое:
ободранные, голубого когда - то цвета,
домики "станционных смотрителей",
с полоскающимся на верёвках нательным бельём,
картофельными грядами,
с жёнками в шароварах и резиновых сапогах,
дачки, больше смахивающие на туалетные пристанища,
и гроздья огненной рябины,
снова мне напоминающей
о уже бесповоротном вхождении в осень моего бытия...
город Вязники...