September 19th, 2006

СУПчика хочится

Суздаль

Из старых писем в американское "далёко".
Дорогой владыко,
прости за некоторое молчание,
продолжаю свое повествование.
Я уже поминал о
той двойственности,
какую вызывает Владимир.
Появившись в Суздале,
трудно отделаться от впечатления,
что существуют параллельно два города.
Один - это маленький десятитысячный городок,
в котором обыватели живут тем же огородничеством,
которым они промышляли и тысячу лет назад:
редисочка, лучок, огурчики, помидорчики
- все это в порядке поспевания отвозится во Владимир,
а то и в Москву,
продается на тамошних базарах,
отчего в эпоху нынешней разрухи,
суздальцы всегда имели постоянный доходец,
еще в прошлом веке слыли за людей состоятельных,
и потому считались народом скопидомным и сквалыжным.
В середине дня, после обеда
над городом повисает дух разморенной тишины.
То что называется «бесом полуденным» мертвит все,
что так или иначе имеет
начинание творческого порыва,
духовного дерзновения,
отчего город оказывается связанным
точно каким - то магическим словом.
Когда - то произнесенное вслух
оно усыпило и самих жителей
и их дома, их храмы и монастыри.
Суздаль стал «музеем», «заповедником»,
одним словом пустыней,
в какой тебя начинает тяготить
дух "томления" уже через несколько часов
после пребывания здесь.
Потом в этой «пустыне»
обволакивает нагнетающееся чувство ужаса,
какое и выталкивает тебя из этой юдоли пустоты.
Что - то подобное
мои знакомые испытали в Старой Руссе,
который Федор Михайлович Достоевский
окрестил мистически метко Скотопригоньевском.
В любом древнерусском городе
единственно замечательным
является равнодушие местных обывателей к своим святыням.
Чем больше храмов в таком месте,
тем меньше
людей умеющих молиться,
или как мы привыкли
говорить, людей «верующих», «церковных».
Чем больше святых подвизалось на такой земле,
тем большая духовная нечуткость
как бы коростой покрывает людские сердца.
Местный сиделец оглядывает окрестности своим взором,
но буквально "не видит"
ни церковных куполов,
ни монастырских стен.
Не этим ли можно объяснить почему Максим Горький
в повести о своем детстве -
книге обстоятельной и большой
ни словом не поминает нижегородский Кремль,
в двухстах метрах от
которого он и провел свои отроческие годы.
Так рождается ощущение уставшей русской земли,
и сами люди на этой земле точно навсегда усталые,
очевидно потому что оторваны от корней,
которые когда - то питали эту землю.
Поэтому я и считаю вправе говорить о другом Суздале,
похожем - точно за "задники" Бакста -
на театральные декорации
чудного - то оперного спектакля.
На сцене представление дают
выстроенные в ряды торговцы,
обряженные в амуницию ветеранов афганской войны.
Балалайки,
иконы,
матрешки,
воинские медали,
ордена,
расписные шкатулки,
медные староверские кресты,
казацкие нагайки - все на этих столах
разложено с немалым оформительским вкусом.
«Фронтовики» бойко объясняются
с покупателями на шести - восьми языках,
так что туристы осматривают
последующие «достопримечательности»
ряженные в воинские шинели,
шапки - ушанки,
буденовки и
матросские
бескозырки.
По пути следования вам показывают свое мастерство
два три скоморошичьих
«ансамбля народной песни и пляски».
Затем вас по конвейеру отправляют осматривать выставку
святительских панагий восемнадцатого века,
весом в два, а то и три фунта весом каждая.
Потом предлагают сняться на фото с бурым медведем,
поднявшимся на задние лапы
на фоне Рождественского собора.
Следом вас потчуют местной медовухой,
одновременно демонстрируя перед вами
«эксклюзивный» колокольный звон.
В этот ряд, можно сказать,
удачно вписались шесть «действующих» храмов владыки Валентина,
и десять открытых в пику ему
храмов владыки Евлогия.
У некоторых храмов сидят в качестве зазывал монахини,
предлагая на выбор
разнообразное количество золотых крестиков,
золотых перстней
«с выгравированным портретом Спасителя
586 пробы всевозможных размеров»,
икон «в сувенирном исполнении».
Несколько иначе им вторят отцы настоятели,
облаченные в рясы:
«Панихидки, молебны, крестины, венчания...
Господа, заходите, ставьте свечи,
мы новый иконостас только что поставили».
В иконах, написанных
наркотически яркими палехскими цветами,
узнается одна и та же рука,
расписавшая все местные храмы
и на каких Спаситель
почему - то похож на восточного гуру,
а Божия Матерь - на портреты госпожи Блаватской.
В одном храме Вам споют за
пятнадцать долларов
в другом - споют в унисон уже за двадцать,
"унисон" - древнее, потому и дороже...
После всего описанного,
ты, владыко, можешь меня спросить:
как могут в одном и том
же городе непробудно дремать
и одновременно
лихо носиться в карнавальной феерии одни и те же люди,
которые гордо о себе заявляют,
что именно они являются хранителями Традиции.
Об этом - в следующем письме.
июль 1994 года.