September 28th, 2006

Простите

Юрод

Из старых писем, уже ныне в никуда.
Милый сердцу моему владыченька,
очевидно, услышаны были твои сетованья,
что я,
в той России,
в какую ты когда-то влюбился
по дореволюционным открыткам,
описывая аки Гоголь:
"Мёртвым взглядом окидывая её и
только мёртвые души лицезрея",
нашёл таки живого человека,
причём не я его,
а как это и должно быть -
он сам нашёл меня.
Когда я получил
на драненьком лоскутке
письмецо,
со строчками наползавшими друг на друга,
мне и стало сразу понятно,
что это есть тот самый ,
может, раз на жизненном пути встречающийся,
"Божий человек".
И я сразу,
изрядно уже погрызанный "коллегами",
выскочил из своего улиточного ленинградского пребыванья
и в одну ночь добрался до этого уБога-го существа.
Живущим он оказался в былинном граде Муроме,
и ты сам помнишь, какова моя симпатия
ко всем хроменьким, кривеньким, слепеньким,
на головку тюкнутым, пьяненьким,
ибо после нашего питерского лепрозория
только с такими "и можно поговорить".
Зовут его Сашей Епанчиным.
Представили меня Анне Алексеевне -
его маме (как это сразу стало понятно -
с ежово-рукавичной любовью к своему
единственному и обожаемому сыну)
и Нине - его бездетной супруге,
кажется уже "елохнувшейся"
(так в Москве 50-х
звали воцерковляющихся барышень).
Александр - уже по виду "несчастный" самозванец",
ибо Епанчин по матери,
а не по отцу,
"учёный", со скрипом дотянувший "вечернюю школу",
раком багровеющий от намёков о своей хлебонасущной работе
(слесарь, кажется),
один из тех абсолютно необучаемых людей,
какие всю премудрость мира сего постигают
единственно возможным для них способом:
из уст в уста.
Сначала затюканный мамочкой,
потом привычно садистским набором:
"Иванов, сядь!
Иванов, не качайся на стуле!
Иванов, заткни свой рот!",
затурканный "училками",
неспособный написать по общепринятым правилам
даже страничку "научного" текста,
стал в этом городе собирателем -
тем, кто ходит по домам и собирает "сказы".
И что удивительно,
открыл у себя в городе то,
что напрочь утрачено в отечестве нашем,
забыто в просвещённой Европе
и сохранилось только
где-нибудь в Непале - святая топография!
Цитирую буквально его обрывно-лоскуточный опус:
"Второй скок (лошади Ильи Муромца).
Скакнул Бурушка около 500 метров
и опустился на землю
(теперь это улица Красина),
примерно рядом (западнее) с северо-западным углом
кирпичного здания,
находящегося рядом (восточнее)
здания конторы,
(ранее была школа, Красина № 1),
находящейся на восточном углу
улиц Красина и Ярославского.,
От удара копытом образовался "колодез",
глубиной 40 метров,
После 1917 года он высох и его засыпали." -
и таковы "описания" всех скоков.
Над Сашей ржёт вся местная поповка,
смеётся весь музей,
никто ничего не понимает,
а я-то вдруг как-то догадался,
что он - самый настоящий визионер,
уж очень портретно смахивает он
на сына Ильи Ефимыча Репина, Юрия.
Последний всё тоже рисовал реющих над
отцовской Kuokkalla ангелов,
омофории Владычицы,
ниспущенные над финским побережьем
(уже ближе к 39-му
залитый кровушкой Спаса на Голгофе,
именно, когда обильно кровушкой обагрили и Kuokkalla,
и всё это побережье).
И когда Александр Епанчин мне рассказывает,
"что благочестивые люди зрят,
как в полночь открываются врата Благовещенского монастыря,
и на золочённой карете
выезжают князья Константин, Михаил и Фёдор
в парчовых одеждах,
забирают Петра и Февронию,
чудотворцев,
и купно объежают град,
храня его от напастей",
я-то и догадываюсь,
что этом "залузганном Муроме",
живя почти по соседству с рубероидным заводом,
с монастырями,
превращёнными в "отхожее место",
с выдранными вратами
и мощами святых,
попрятанными где-то в подвалах музея,
он сам именно это и "прозревает".
февраль 1986 года.