October 28th, 2006

Простите

Дополнительное "причастье"...

В Коломне селились,
или «по бедности»,
как это было с постлицейским Пушкиным -
с еще редкими двухэтажными каменными особняками,
среди деревянных домиков, с садиками,
и изгородью по пояс -
правилом введенным ещё Петром Великим;
или поближе к alma -mater: Консерватории и Мариинке,
как это было с Игорем Стравинским;
или чтобы непременно спрятаться
от любопытных глаз,
как и случилось с ещё тогда великим князем Николаем,
купившим первый особняк для Ксешинской,
в начале Английского,
уже в Коломне эклетичной,
"угробленной модерном" и "доходными" пятиэтажками.
Здесь и построили Синагогу,
на переломе эпохи Александра Второго,
определив тем самым, и черту осёдлости,
из – за чего евреи и старались здесь тоже селиться –
поближе к «Дому»…
Кто знал, что после известного «побиения младенцев»,
православная жизнь тоже будет выброшена
за эту самую же «черту осёдлости»!
Я никогда не жаловал любовью «Николу Морского» -
ни верхний – «для господ офицеров» -
матрешно - вызолоченный святаго Богоявления,
с абсолютно немолитвенным наёмным "партесом",
ни нижний – «для нижних чинов» -
Никольский, с низкими, "давящими" потолками,
побитым паркетом, и безобразным люминисцентным освящением.
Не жаловал, ещё и как прообраз,
того трагического разделения,
где вдруг выпавшая из этого придавленного "низу",
кронштадтская матросня,
наводила "страх и трепет"
на весь господский Петроград...
«Заводской конвейер» - иначе и назовешь Никольский,
и для прихожан, и для духовенства тоже:
служивший "раннюю" – исповедывал на "поздней",
затем - панихиды,
далее - венчал,
а потом – и служил вечерню;
тот же "батюшка" кто служил "позднюю" -
прогонял народ через епитрахиль на "ранней"
(общей была не только "исповедь",
но и "разрешительная" - одна на всех - молитва),
после "поздней" боярил молебны
и следом ещё и "крестил"
иногда тридцать-сорок, а то и восемьдесят младенцев,
заводивших друг друга до истошного вопля,
и редких взрослых -
всё уже естественно только "обливанием",
при чём хоть и за рекордные всё теже тридцать минут,
но всё равно ведь некогда было даже и «руки помыть».
Ещё более дурдомны были "престолы" -
праздниковые служения, свершавшиеся и внизу и наверху -
две одновременно "обедни"
служившиеся двумя епископами и наверху и внизу -
уже совсем почти комического китча,
где самые благочестивые причащаясь на первом у викарного,
спешили протолкаться наверх и на дополнительное "причастье"
уже к самому митрополиту.
Почти двухметрового роста протодиакон Павел мне всё жаловался:
"Ты знаешь, пока держал плат -
то на первой тысяче (причастников) - ещё ничего,
но когда уже перевалило за полторы -
сначала в одном боку заболело,
потом - в другом,
стою и прошу:" Господи, дай только не упасть и не окочуриться!"...
Когда в 59-м отрекся от Бога протоиерей Александр Осипов,
а с ним и ещё двести клириков по всей Руси Великой,
для меня значимым и важным,
было то, что именно сюда в феврале 42,
за день до своей смерти,
с Васильевского,
по завьюженным буеракам,
мимо пригорков с трупами,
складывавшихся почему - то по 11-цать (?!) покойных,
приковылял Николай Федорович Платонов,
снявший в 38-м с себя сан и отрекшийся от Бога
ленинградский обновленческий митрополит.
Этот дважды церковный «ренегат» -
обновленец и афеист -
неожиданно вмешался
в толпу стоявших на общей исповеди,
стал бить себя в грудь и громко каяться.
Потом подошел под разрешительную молитву
к уже совсем ветхому протоиерею Владимиру Румянцеву.
«Благодарю Господи, что ты меня простил!
Веровал, верую и буду веровать!» -
принародно исповедал он «возращение», причастившись.
В те "трудныя" хрущевские годы
сюда я приходил на "раннюю", к семи утра,
стоял за колоной,
прячась от бесстыдного и разнагишавшегося электросвета.
("Слава Тобi, показавшему нам свiт!")
При еще большей своей нелюбовии к акафистам,
и по вечерам вливаясь в соборный хор
старушечьих дискантов,
верещавших по рукописным текстам.
Лампада Православия тлела совсем неярко,
но именно тогда для меня была значимой,
как раз такая к ней причастность.
Почему - то в этом соборе,
а не в Лавре, или Князь – Владимирском ,
помню отца Игоря Ранне,
благочинного и талантливого проповедника,
его печальный и измученный вид,
накануне страшного и таинственного самоубийства в 82-м.
Именно в алтаре Богоявленского помню,
кажется 7 сентября 90-го,
это всеобщее ощущение «жути»:
отец Сергий Чевяга - внук митрополита Елевферия Воронцова
принес телефонную весть –
топором зарубили отца Александра Меня.
Церковная жизнь всегда беспощадна и
никогда и в помине не была милосердной,
в ней присутствует и особо утонченный садизм,
и умение убивать наповал одной только интонацией –
одно только «Спа-а-а-си Господи»,
с его сотней оттенков и изящных переливов.
Понятно когда духовенство "мочили в сортире" и
топтали в застенках Большого Дома,
"приговаривали" для всеобщего устрашения,
но так, чтобы топором, да ещё из - за угла?!
Мне тогда сразу,
где то уже на Херувимской,
припомнилась НКВДешная казнь
рижского епископа Иоанна Поммера:
в октябре 34-го,
он,
живший в лесу и охраняемый сворой обученных овчарок,
мог поздним вечером только открыть дверь
приятелю или другу.
В эту дверь скорее всего и постучался
знаменитый Леонид Витальевич Собинов,
вслед за ним ворвались и завербовавшие его "товарищи".
Владыку привязали к этой самой двери
колючей проволокой,
долго пытали,
а потом ещё и подожгли.
Труп же умершего от "разрыва сердцу" великого тенора
отправили с почётом хоронить в СССР...
Уже днем мне позвонила из Парижа приятельница,
и стала предлагать:
«Зловещее предзнаменование!
Дальше - в твоём совке уже совсем всё пойдёт на разнос!
Не пора ли окончательно сваливать из России?»