November 7th, 2006

Простите

"Так поступают все"

Александринский фестиваль.
Джорджо Стрелера "Так поступают все".
Отремонтированная Александринка,
с какой соскоблили патину,
отчего она со своей позолотой,
как и всё новодельное,
кажется "пластмассовой".
Гигантское фото актёров
дореволюционной эпохи,
и в точь-точь такое же - нынешних.
Мало того что само новое фото
придумано по казённому -
сидят по рангу и "навытяжку",
но и главное - сами лица,
точно это и не "народные", и не актёры вовсе,
а бухгалтера и экономисты
чиновного заведенья.
Это всё равно, как в Военно - Медицинской:
портреты старой профессуры,
и следом уже "красной" -
два мира с "пропастью во ржи".
Сидел в загоне для "профессионалов",
с хвастливым бубнением за спиной
младоусого критика,
такой же как и он,
театральной товарке,
о том, как ему удалось ещё
"до работы,
в катькином саду
зафрендить
и перетрахаться с коллегой".
На что товарка
по матерински беспокоилась
о "средствах предохраненья".
"От беременности что ли?" -
недоуменно
точно уже в каком - то бреду,
помыслилося мне...
Удивительное дело "среда" -
она меняется неотвратимо,
понятие "нормы" расширяется,
и то о чём раньше помалкивали,
становится всё равно что эскимо,
съеденным на лавочке.
Достаточно перестать
в этой среде "тусоваться",
и начинаешь понимать,
что ты и из неё тоже выпал уже
окончательно и бесповоротно!
СУПчика хочится

(no subject)

Моцартовскую оперу "Так поступают все"
Джорджо Стрелер в своём же Пикколо -
известном миру "драмтеатре",
поставил со своими же драматическими актёрами
(речетативы то распевать не так уж и мудрено),
классически строго,
без всяких модных деконструкций,
без переносов действия в "другие времена",
без купюр,
примерно так,
как должны были бы её играть
в осмьнадцатом столетии.
Сидевший передо мною Андрей Могучий с супругой,
толстозадо всё ёрзал на стульце от
некоторой скуки и занудства.
Ещё и Лёвушка Додин,
вдруг как - то резко сгорбился,
ещё более расползся вширь,
"притух",
и после инфаркта
совсем стал похож
на "перегоревшаго",
подъуставшего от борений,
хасидского вождя...
Я же внимая действию
всё морщился от анекдотноглупного либретто,
от музыки с подражанием всё тому же Сальери,
и раздумывал почему же я так и не люблю
этого солнечного мальчика,
и его гризетно - пошловатого юморизма,
этого вечно ликующего мажорного оптимизма?
Может потому,
что сам оптимистом никогда не был,
и на всё, что происходит вокруг
отзываюсь скорее с печалью и минором.
Может потому, что моцартианная копия
в двадцатом столетье - Сергей Прокофьев,
тоже ведь иммитировал всё
солнечность и мальчишество,
оптимизм и оду к Радости,
вполне сознательно отворачиваясь
от всего трагического и тёмного,
совсем не замечая оного,
даже когда была арестована жена,
и то продолжая выпевать "тру-ля-ля" да "тру-ля-ля"!
Пир во время чумы,
ода к Радости
для волка загнанного в неволю,
так что "постарался" и умер даже в один день
с "гением всех времён и всех народов"
Иосиф Висарионыч -
главный тогда музыковед страны,
искренно полагал,
что хороша только та музыка,
какую идя со спектакля,
можно ещё и напевать себе под нос.
Вот такую музыку сочинял на заказ
и Серёженька Проковфьев,
Тихон Хренников...
Последнего Вениамин Баснер считал
не состоявшимся гением:
"Мог ведь писать "настоящее",
но нажимая на горло собственной песне,
писал обожаемые Сталиным
водевильные оперетки,
выдавал на гора
только всё "тру-ля-ля" да "тру-ля-ля"!
А когда уже мог писать,
что наконец сам хотел - не смог,
маска взяла да приклеилась!"
СУПчика хочится

(no subject)

Александрийский фестиваль.
«Счастливые дни» Самюэля Беккета.
Постановка Джорджо Стрелера,
в "новой версии Карло Баттистони".
Из этого ясно только одно, что итальянский
Жора - Георгий уже у себя в Пикколо не царствует,
а доставляет удовольствие это делать другим.
Пиесу я посмотрел, как всегда заранее,
чтобы не присматриваться подслеповато
к "бегущей строке".
Половину текста занимают ремарки:
"Пауза... долгая пауза... молчание...
продолжительная пауза", -
Беккет хоть и был ирландцем,
но как и все "литераторы",
и тем паче - драматурги -
основательным ригористом,
до мелочей и деталей расписывая,
как режиссёру (ха!-ха!)
ставить и чем ему (Ха - ха - ха!)
руководствоваться.
Сам текст, как это и принято в "театре абсурда"
состоит из потока сознания,
тех дамских "шпилек, шляпок, колготок",
из каких кажется уже и состоит жизнь
нонешнего нарциса.
Когда из бытия уходит Бог и его образ -
нарцису ничего не остаётся,
как вглядываться в собственное
немочное и чахотливое отраженье...
На сцене в этом моноспектакле
была только "говорящая голова",
закопанная в песок,
как образ закабалённости и несвободы.
Она не замолкая на "паузы"
без прерыву
щебетала по итальянски,
но головой этой была сама
Джулия Лаццарини.
У нас в Питере,
где уже давно нет ни трагических,
ни драматических актрис,
такого размаха и глубины
актрисы уже пожалуй нет...
Она долго не выходила на аплодисменты,
очевидно гламурясь своим 75-летним
образом перед зеркалом.
Потом вышла,
и на поклоне
метнула в залу
поднесённую ей розу -
точно прообраз ещё тех великих и
давно ушедших актрис,
кого помнит моя немощная память
на этой ещё в патину прикрытой,
не пластмассовой сцене!