November 8th, 2006

СУПчика хочится

(no subject)

"И пойду и пойду!" спектакль Владимира Малышицкого
по "Запискам из подполья" и
"Сну смешного человека".
Прошлый спектакль отменили
из - за того что пришло всего три человека.
Сегодня на трёх актёров - семеро зрителей,
и снова ощущение,
что играют и выкладываются только ради меня.
Оно всегда стыдливое,
ибо ничем кроме
как похвал отблагодарить не могу.
Когда Андрюша Толубеев на первой из премьер сидел,
то и спросил не глядючи:
"Ну и зачем всё это припоминать,
когда есть на свете ещё столько
светлого и прекрасного?"
Во мне и самом борется это неприятие
кондового языка Фёдора Михалыча,
склонности и неперечитывать,
а что он такое перед этим "накалякал" -
его небрежность и литературную "халтурность";
и главное - опять оптимизм
снова кажущийся наигранным и фальшивым.
Не люблю и Достоевского и
Петербурга Достоевского тем паче не люблю,
а всё равно есть ощущение,
что и к тому и к другому "прикипел",
так что уже и не отстать и не отлипнуть.
Поэтому и смотрю уже в пятый,
а ли в шестой раз,
как в своё наказание,
как прикованность к тачке
этого невыносимо надуманного града,
в каком невозможно
быть счастливым,
или хотя бы не бесконечно одиноким!
Простите

Унаследованная интонация

Сенная,
с её посередь "шахтой" за забором,
десятилетиями казалась
точно "дырой", добуренной
до сумрачных пластов небытия.
В питерских прошпектах и так всё время сквозит,
а здесь - точно ураганный пылесос,
втягивающий в себя лоскуты былого,
остатки всякого памятствования,
утюжащего среднего обывателя
до Ивана, не помнящего родства,
совкового замесу итээровца,
какой, оторвавшись как-то
от письменного стола
и посмотрев внимательно сквозь меня
карими глазами потомка
знаменитого хасидского "ребе",
промолвил той же унаследованной интонацией:
"А Вы знаете - репрессий и не было вовсе,
помню и 20-е, и 30-е:
строили тогда социализм,
все были замечательно веселы и счастливы,
но чтобы ночью за кем-нибудь приезжали?! -
Да не было этого!
Уверяю Вас, не было!"
Между прочим, будучи и вправду сыном
знаменитого отца нонешнего сионизму,
этот строитель Волховской ГЭС
жил в десяти минутах ходьбы от синагоги,
даже не подозревая,
что такая вообще может существовать...
Простите

Недорезанного бытия...

Сенная
доселе хранит обаяние питерских коммуналок -
многоярусного и многоэтажного одновременно,
сопутствующего друг другу
и никак не сопересекающегося бытия:
комнаты - то длинныя, как пенал,
с подчас одной только визжаще
пружинистой кроватью
с медными шишечками у изголовья,
полукружием венского стула
у разложеннаго ломберного столика,
превращённаго
и в "куханный",
и письменный разом.
Другие комнаты помню большие -
в два, а то и три "венецианских" окна,
с каррарского мрамору камином
и выгороженною ждановской мебелью спаленкой;
долгий коридор,
по какому сам ребятёнком
катался на лисапеде,
иногда заворачивая в тридцатиметровую кухню,
с пребольшой, ещё не разобранной дровяной плитою,
швецкой работы клеймёнными
чугунными дверцами, заслонками и
престарелым запахом
благополучно преставившихся под полом мышей;
а затем лихо въезжал в комнату
с ванной
выборгского полированного граниту,
иногда впиливаясь передним колесом
в двухстворчатую дверь
самОй
так и "недорезанной"
бывшей хозяйки этой трёхсотметровой
когда-то барско-анфиладной квартиры.
Она уже и не выходила никогда на кухню,
на керосинке у себя готовя
луковый супец по-французски -
посреди,
в два этажа
заставленной модерной мебелью
в ходе уплотнений,
оставшейся ей в наследие комнаты,
жалуя в этом коммунном обиталище
только "деточек",
привечая их конфетами и поцелуями в щёчки.
"Деточка" - так и звала она меня,
пока я, сидя на её коленях,
жевал какую-то "Коровку",
с жадностью вертел зажигалку,
придуманную немцами под пистолетик,
и весь обкуренный её "Беломорканалом"
слышал от неё первые в моей жизни
и навсегда врезавшиеся
на задворки сознания
слова
Исусовой молитвы...