November 10th, 2006

Простите

Питерский бренд

Путь к Сенной
всегда стараюсь скоротать,
фланируя по верхней галерее Гостиного -
так и баснепереводец Иванушка Крылов,
по своему обыкновению
за обедом "обожравшись",
тоже предпочитал совершать моцион
именно по этим,
"пудостькой плинфы",
тёсаным плитам.
Сейчас, когда он
уже как век
постаментно восседает в Летнем
среди зверушек и резвящихся
в песочнице детишек,
я всё равно,
точно вышагивая вслед за ним,
так же заглядываю в провал
Толмазова переулка
со стрельчатым окном -
в музей Александринки
на ивано-грозновский кафтанец,
перешитый уже в 20-х
из облачения
пущенного в расход
митрополита Вениамина...
Так же присматриваюсь
к чахоточному солнышку
над Воронцовским
и очередной мамочке у ворот,
за какими муштруется по кругу
под барабанную дробь
стадо чахлых кадетиков.
Апрашку прошмыгиваю впопыхах,
минуя немеренной солидности
хохлацких парубков,
тыкающих мне внаглую,
сыро-мышеловные "билетики счастья".
После Гороховой попадаешь
уже в полную вакханалию торгашества:
товарки в ряд обступают на панели,
предлагая мне
то "мужские колготы",
то "памперсы для взрослых"
на не столь
моё уже
отдалённое будущее.
На Сенную
вступаю с предосторожностью,
в ожидании,
как бы не встретиться с очередным
"достоевсковедом",
какой, поглаживая
несуществующую бородёнку,
а то и наоборот, выращенную и окладистую,
стайке французиков из Оверни
или швабских немчиков
будет втюхивать "про это самое место",
на каком,
оказывается, самая "наиживая"
(точно Лукич в мавзолее)
Сонечка Мармеладова
"торговала собственным телом"...
Очередной "кровососущий"
на теле нашего
заглавнотюкнутого на головку дарования
приживал,
доящий "титьку"
основного питерскаго бренда,
почему-то это делает всегда "хорошо"
(то есть с пафостностью и апломбом),
точно мы - потому только
герои и наследники,
что именно на Сенной
доторговываем тем самым последним,
что у нас только и осталось...
Простите

Аггельский небосвод

Сенная хоть и петушится, и хорохорится
в нонешние времена
и приоделась тонированной стекляшкой,
куда на самый седьмой,
поднебесный этаж
ведёт вешаная на стеклянных нитях,
хитающе вздрагивающая
от каждого шагу
лествица
(точно Иаковля - на самый "аггельский" небосвод),
мне всё равно
чудится
той самой,
Фёдора Михалыча,
образ "поблядушки",
какую вытолкали - "пьяную и в крови" -
из подвального
"терпимости дома",
а она стучит солёной воблой о ступеньки,
точно в крышку гроба,
и со слезами
всё вопиёт:
"Пустите мя, люди добрыя, ещё на свете пожить!
Пустите мя, люди добрыя, ещё на свете пожить!" -
плача и причитая
под улюлюканье и посмех
извощичьей камарильи...
Что-то и вправду "гаденько-сладенькое",
с обязательной грязнотцей,
плывёт и стелется до сих пор
над Сенной.
У обвалившегося когда-то
на главы
совсем случайных выхоженцев
бетонного козырька
метрополитенного треуха
стоят всё те же
ФСБ-шного почину
мордовороты
с надписью на груди:
"Покупаю задорого золото и брильянты".
На месте Спаса на Сенной -
постконструктивистская
(как строили туалеты на вокзалах)
часовня,
в какой невозможно молиться,
но только - торговать
и за углом,
в ряду стариков и старух
всё моего
"постылого" поколенья,
облепивших лабаз
с уже давно просроченной колбасой и печеньем,
вижу жену известного академика,
какая, отшатываясь от меня,
приговаривает:
"Боже, как же мы все подурнели!"