November 11th, 2006

Простите

Сутюженные лоскутки...

Никогда обитатели Сенной
не баловали меня уютом,
а тем паче - "комфортом":
оттоманки,
на которых невозможно
не то что спать,
но даже и усесться;
такой же продавленный диван
с валяющимся на нём беспрерыву
сибирским Пушком;
морёного дуба
резное кабинетное кресло,
как всегда со скрипом и
без спинки;
обои всё ещё хрущёвской оттепели,
с пожелтевшим разворотом "Мира искусства"
за приоторванным уголком,
и этой самой повсюдушной
антикварной пылью,
от какой беспрестанно
чихаю и кашляю.
Не говоря уже о полном бесхозе
в проржавленном и полупровалившемся
вниз к соседям
туалете;
ванной,
пахнущей замоченным бельём;
коридоре
с настоянным запахом кошачьей мочи
и на кухне,
где ещё лет сорок назад
с потолка обвалилась штукатурка,
куда совсем ещё юный
зимнедворцовый такелажник,
по фамилии Шемякин,
после осеннего сидения в психушке и
пририсовал
под настроение
"Всевидящее Око"...
Помню, как в начале семидесятых
дворовые помойки
были сплошь заставлены
модерными буфетами
с витражными дверцами
кованого стекла,
а то и двухметровыми трюмо
венецианской работы -
от зажжённой спички
с добрым десятком
отражений.
На их место
торжественно втаскивались
черного полироля
стенки
из гдэровского дээспэ,
поэтому мои знакомые
всё хвастались
помойными находками:
расползшийся ломберный столик,
к тому же ещё и оказавшийся
изнутри набитым
письмами и
"смоляным" дневником -
от руки разукрашенным виньетками,
томными грёзами,
воздыханиями девической груди,
округлым почерком
вписанным
стихом Мирры Лохвицкой:

"Пусть от боли сердце рвется,
Песнь орлицею взовьется
К вольным небесам.
Не кумирню жизни пленной,
Но в свободе неизменной
Ей воздвигнем храм!"...
Простите

Непритрожный запас

Главным сокровищем Сенной
всегда остаются её антики.
Сами же антики собирали и лелеяли
свои книжные сокровища
как единственный мостик
к той самой духовной традиции,
какая была уже почти утрачена,
основательно потоптана и осквернена,
и все ниточки,
связующие с ней,
казались уже навсегда оборванными:
обязательные "Брокъгауз и Ефрон" -
несколько полок солидной энциклопедии,
на какую можно было в те годы
смело выменять
кооперативную квартиру
(но о том, чтобы расстаться
с этими убористого тексту томами
не могло быть и речи) и
непременный десятитомник Владимира Соловьёва
с пометами его
не менее знаменитого племянника.
Книги жгли в студёном Петрограде,
ещё начиная с 18-го году,
в самодельных буржуйках,
однако оставляя всегда про запас
самые непритрожные:
Елизаветинскую Библию,
как всегда, с утратами -
то ли революционного быта,
где из страниц вертели самокрутки,
то ли времён самой уже блокады;
тома духовного "Дневника"
вычеркнутого из истории
отца Иоанна Сергиева;
тоненькие, в несколько листиков,
брошюрки
с автографами Николая Гумилёва и Клюева...
Антики рождались и
помирали в коммунальном необустрое,
точно скупые рыцари,
часто на той самой продавленной кушетке,
какая тоже была нутром своим
доверху забита
рукописными сборниками
серебряновечных салонов...