November 25th, 2006

СУПчика хочится

(no subject)

18 международный фестиваль
Новой музыки.
Снова гагаринский особняк
на Большой Морской,
с сиреневым шёлком на стенах,
и инкрустированным дубовым потолком.
Снова музыка, какую нигде не услышишь.
Снова рояль обрывающийся
всполохами и мерцанием:
отзвуки подводного града Китежа,
какого наяву уже нет, и
о каком грезят
самые последние из оставшиххся могикан.
Роман с этим потаённым градом,
был самым причудливым и мучительным
в моей жизни.
Начался он ещё в материнской утробе,
на пятой симфонии Дмитрия Шостаковича,
и моя маменька ещё явственно помнит
это яростное "толкание ножкой"
за филармонической колонной.
Среди канареечных маршей
моего детства,
хороводноликоствующих свистоплясок
вытанцовававшей вприсядку
светлое будущее
по сцене
матросни,
отдушиной были
капризнонадломленные гармонии Шопена,
траурная бетховенская поступь,
своевольный минор "Кармен".
Оптимизм Хреновых ( Тиши Хренникова) скаканий
был подстать пляскам смерти,
хороводным поскакам
полязгивающих скелетов,
сцеплённых в "еньку".
навстречу кромешному инобытию.
То, что мне "не по пути"
с этой эпохой симулякров,
мне открыла в лет семь
"Фантастическая" симфония Берлиоза,
с её опиумным шабашом,
тамтамной чёрной мессой,
посередь попугайнощебечащего царства
руладнотрельного аплодисменства.
Храмом стал тогда зал
бывшего дворянского собрания -
Филармонии,
в каком и вынесли когда - то
с безвучным посмехом,
приговор - "Расстрелять",
митрополиту Вениамину.
Помню свою юность,
выстоянную опять у
той самой маменькиной колонны,
своё "умоиступление",
прикосновение к той самой
Живой жизни,
какой не было места
в окружавшем меня
мире изнаночного безвременья.
Девицам тогда меня сопровождавшим,
нравился всё больше Монтеверди, Перголези,
в крайнем случае, Вивальди.
Духовенство того времени
собирало и слушало
американский джаз, "Битлз",
и ещё что такое,
что казалось мне варевом,
наподобе эрзацмыла и эрзацсахара.
Тогда меня с грустью и осенило:
"Какая музыка - такая и Церковь!".
Музыку я слышал всегда и везде:
в барочном картуше Зимнего,
его кареотидах,
в матушкиной готовке на кухне,
рваном небе над Пушкинским домом,
разрытой могиле на Никольском,
листике с кровью
в исписанном
Сергеем Есениным
стихе.
Снились мне симфонии,
до этого нигде не слышанные,
и мыслил я часто тактами.
С какого - то момента,
очевидно в начале 70-х,
утробный оркестр моего духа,
стал звучать дёрганно и дегенеративно,
разпятый на диссонансы,
как судоржноболезненный отклик
на просвиставшую вдупель
себя эпоху.
Примерно так я и до сих пор
слышу своё время.
И живёт во мне вера,
когда я эту музыку
вдруг перестану слышать,
тогда и наступит
долгожданная пора
моего "ухода".