December 18th, 2006

СУПчика хочится

Дмитрий Балашов

Жизнь Дмитрия Балашова
была вызовом и Петербургу
и самой нашей эпохе.
Родился он буквально на брегах Невы,
проживал на улице,
обозванной в честь революционера
Бориса Чайковского,
тихохонько хаживал на работу
в свой Пушкинский Дом,
там же и "настрогал" диссертацию,
и как сейчас кажется:
останься он там "тыловой крысой",
то можно было бы сейчас
вести с ним куханные беседы,
слышать его пасмурныя и желчныя глаголы.
Но ершистость и неуживчивость,
вспыльчивость и неприбранность характера,
какая и отличала уродов ушедшего века,
"внутренних эмигрантов"
не способных соглашаться
с провинциальным убожеством
нашей "культурной жизни",
с пошловатым мелкотемьем
тех "чернорабочих" от науки,
каковые на общем безрыбье,
и кажутся ныне
героями и небожителями,
обрекла Митеньку
на годы скитаний и отшельничества.
Он во всём был неуёмен:
писал по ночам свои мастеровые книги,
утром уже копал пруд,
пилил и строгал,
прилаживая очередное кружево
к своему дому,
любил стирать,
был крайне неразборчив в женщинах,
что давало его братцу -
инженеру из Кронштадта,
всё время приговаривать:
"Погубят Тебя, твои жидовки!"
Расплатой за эту эмиграцию,
было одичание его мальчиков,
выросших в деревне,
и полная утрата понимания
в какой России он вдруг оказался.
Вызов отморозкам,
какие вдруг во времена свободы,
стали хозяевами нашей жизни,
закончилась тем,
что в его кружевном доме,
в деревне Козынёво,
святотатственная рука
изощрённого палача,
сначала дробила
сустав за суставом пальцев,
его натруженных работных рук,
а потом медленно и долго душила...
Простите

Хутынь

Хутынь за последние годы
распетушилась изрядно,
выставила павлиний хвост
новым из Москвы
иконостасным
задравголовушку
семиярусьем,
поставила сказочну камару
на том самом "худом" месте
полночных Варлаамих страхований,
заботливо оградило его
ярусами бетонных заборов,
так что и излучина самого Волхова
и простор заливных лугов
во всей захватывающей дух красотище,
оцепленна и похованна,
закрыта на амбарный замок,
по архипастырскому "благословленью".
В том самом Хутынском соборе,
с крыши какого
присноблаженный пономарь и инок Тарасий,
созерцал когда - то
глад, мор и огнь,
снедающий гневно
согрешивший Новуград;
храм,
в каком "сошедший в гроб"
старик Державин,
вмурован плитою в сам церковный пол,
чтоб по нему топтались,
поминая его имя,
стою на руладноаггельском служении,
почти что так же пышном,
что и небесныя службы
в питероглебовском Спасе - Преображения.
Приложившись к ручке матушки - игуменьи,
также лобызаю руку епархиальной секретарши.
Эта пухленькая дамская ручка
пахнет миром,
какое она перед этим бережно разливала,
и тем своеобразным благоуханием,
каким отпахивают
еще новенькохрумкие антиминсы.
В просвещённой епархии
рыцарного владыки Льва,
галантно управляют всем дамы,
они правят балом,
уставом,
канонами,
и даже поркой на конюшне
провинившийся клиротни.
Ещё ближе к алтарю и престолу,
на самом уже амвоне,
свечконосно пламенеет сам губернатор Прусак
и лоснится,
очевидно уже от прикупленной впрок
святости,
и главный благодетель Хутыни -
"смотрящий"
по звучной кличке "Коля-бес".
Именно здесь,
спаянныя с криминалом
властьпридержащие
отмаливают "распиленный" бюджетец,
отмывают кровушку
только что "грохнутых" бизнесменов,
получают архипастырский покров и защиту,
на новые благостливые свершения.
Слеза умиления прошибает владыку Льва,
когда он братается с почётными гостями,
на амвоне расшаркивается и благодарит,
а я грешным делом,
вспоминаю последния
предсмертныя державинские вирши:
"Река времён в своём теченье
Уносит все дела людей,
И топит в пропастье забвенья
Народы, царства и царей...".