December 23rd, 2006

СУПчика хочится

Дорога на Юрьев

До Юрьева
люблю добираться пешком
от Перынского скита,
сначала по дамбе,
вглядываясь за Волховом,
в Спасо - Преображение на Нередице:
ныне опустелый
волховский путь
из варяг в греки
в воображении легко
заполняется ладьями и барками,
белыми парусами,
скрипом уключин,
тарабанской речью.
Уже в детстве этим путём я грезил,
представляя себя,
естественно,
капитаном:
"Или бунт на борту обнаружив..." .
Затем следую Озёрно набережной улицей,
где за заборами попадаются пятистенки
ещё дореволюционного поставления.
Кажется в этих краях ничего с тех пор
и не поменялось,
и кругозор людской и уклад жизненный
остался тем же самым:
отвязанная поутру плоскодонка,
и рыбный промысл уже на Ильмене,
с браконьерски раставленными сетями...
Кажется вот вот брошу всё
и стану вдруг местным обывателем,
буду сидеть на лавочке у калитки,
щуриться от мягкого солнышка,
и приветствовать незнамо проходящих:
"Здрасте, мол, гости дорогие,
не хатите ли выкушать чаю...".
Настоенный запах речной тины,
и подавленных в суглинных колеях,
яблок,
чуется здесь осенью.
Днём все уже,
по старинному примеру,
вздыхаючи и охая от приснившихся кошмаров,
дремлют,
и мне иногда слышится отчётливо
этот мирной храп и посапывание.
Никого и в помине здесь уже не встретишь,
и только козы привязанныя к колышкам
вкругаля вдоль длинных верёвок
дощипливают последния лопухи.
Люблю ещё с утреца,
до обеду,
посидеть в одной из кафешных беседок,
устроянных в пионерлагере,
с видом на речное устье
и сам озёрный простор.
Оживает лихость детской фантазии,
вспомятуя,
уже как в лет 8,
созданныя мною
"справедливыя государства"
и привольныя Отечества.
В таких местах я и сам
становлюсь пребольшим ребёнком:
грежу беспробудно,
вспоминая всех тех,
кого давно уже похоронил,
и кто всё равно
навсегда остался
рядышком со мною.
Сижу тихохонько,
пока неприговорю
положенную для себя
каждодневно в обед -
"по французки" -
бутылку красного сухого.
Ближе к полудню,
когда из детской столовки
пахнет жаренной кислой капустой,
а здесь распускают шашлычное кострище,
и начинают помаленьку съезжаться
сначала - чиновники при галстухах и костюмах,
а следом - бычьяшеии господа.
Рассаживаясь в таких же беседках,
они показывают друг другу бумаги,
общаются с друг другом
на площадном ненормотиве,
ставят подписи,
и пересчитыют отмусоленныя куппюры.
Тут же бродют концлагерные детки,
влекомыя запахом мяс,
каких уже подзатыльниками,
и тоже - ненормативом
сгоняют в кислокапустный загон,
бесприкословныя надсмотрщицы...