December 24th, 2006

СУПчика хочится

Фотьюшка Спасский

Стены Юрьева,
обхожу завсегда пустынным
пляжем,
с заиленным - быр-р -
ещё и галечным дном,
вспоминая
(по писаниям братца,
генерала Муравьёва - "вешателя"),
о тех достославных временах,
когда монастырь сей,
шесть веков до этого запустелый и нищий,
в одно мгновение ока ,
превратился в самый богатейший
после Троице Сергиевой Лавры.
А всё только потому,
что сослали сюда,
"неиставого" чудика,
архимандрита
Фотьюшку Спасского.
До этого,
сей ратоборец
супротив Вейзевула и масонов,
сумел анафемаиствовать
обер - прокурора Синода,
друга трёх императоров,
князя Лександра Голицына,
и предсказать царю Александру -
"отцеубивцу" и несчастному скитальцу,
пожарища трёх революций.
Флоровский именует
Фотьюшку изувером -
это тридцатилетний старец,
с пудовыми железами на теле,
спавший
в серебрянного глазету
гробу,
и уморивший себя "неядением",
на фоне благочестия той эпохи,
где барыни хлестали
себя бархотныма веригами,
а в масонских ложах и впрямь
культивировали "умную молитву",
для меня славен своим автожитием,
какое в "Русской старине"
смог пропечатать когда - то Бартенев,
с удивительно сочным,
времён Пушкина
народным языком,
где площадная ругань
сплетается с церковнославянизмами,
сны и видения
с ритмом Иеремиевых плачей и проречений,
сказочным сюжетом,
где убогий монашек
вдруг становится
духовным Наполеошкой -
властителем судеб и
самой госпожи Истории...
Фотий не то, что догадывался,
а ведал о своей святости,
и на фоне прославленной
головной и беспощадной
для подневольного клира,
святости московитого
митрополита Филарета Дроздова,
по слову Лескова,
"съедавшего в день просфору,
а закусывавшего попом",
"чудотворвство" Фотия
намного теплее и человечней...
СУПчика хочится

Анна Орлова

Аннушка Орлова - Чесменская,
после преставления именитого папеньки,
впавшего в предпоследния годы
в беспросветный маразм,
и "пускавший слюну"
в своём прикровенном
загородном имении,
осиротев,
вдруг очутилась на целном свете
как перст,
одна одинёшенька,
наследницей несметных сокровищ и
самой богатой невестой Европы.
Вились вкруг неё
и французкия прощелыги,
и немецкия князья,
а она всё выбирала себе
отца духовного,
"не шелкопёра",
каковыми и являлись
и протоиерей Василий Дубянский
и прочия из угодливовкрадчиваго
придворнаго духовенства,
"не потаковника",
каковых пруд было пруди
в Лаврах и монастырях,
поджидавших
"лакомого молитвенника",
а того батюшку,
кто и посоветовать бы смог,
не взирая на лица и званья,
и был бы за место отца родного.
И случилось быть ей
на рядовой службе в Казанском,
где по положеной череде,
проповедовал ещё юный монашёнок,
преподователь Божьего Закону
в заведении для сирот:
мелконькой и невзрачненькой,
уже тогда плюгавенький,
некто иеромонах Фотий,
и что - то сердцу её подсказало:
подойти и попросить совету.
И вопрос был знамо какой:
выходить и за кого?
А монашенок,
взирая на эту кавалер-девицу,
снизу вверх,
от своего метра с кепкой,
возьми и отбрей её:
"По умишку своему
ты - дура конченная,
и по красе - ты дылда,
и души твоей никто из них
и не разглядит никогда,
ибо и нужны им
только твои денежки".
А про папеньку добавил,
что не просто тот душегубец,
а убийца самого памазанника Божия,
и за то - "несмь когда прощение бываит"...
С того и начался
самый знаменитый
духовный, и без сомнения,
возвышанный,
роман
в русской истории
между отцом и дщерию духовной...
СУПчика хочится

Маран Афа

В сумеречных переходах Зимняго,
там где ныне археологная коллекция,
и, по обыкновению,
окромя сиделок
и приблудных китайчонков,
ненароком забредших туда,
откуда они безъязыко и
выбраться смогут,
разве что только под вечер,
мне и чудится эта яркая феерия:
князь Голицин поскакун,
обер-прокурор Синоду,
министр просвещения,
прытко галопирующий
с вихлястым на шейной ленте
алмазным Андреем Первозванным,
а сзади - не менее прыткий
карлик Фотий,
в развевающейся мантии и
громовержным зыком:
"Анафема тебе,
вейзевулово отродье,
анафема!",
и золотым напрестольным крестом,
с усильем
тюкающий им по сановному загривку...
Наперстнаго друга своего,
Сашеньку Голицина,
Государь Александр Палыч,
от должности обер - прокурора отставил,
ибо мистически прозревал значимость
анафемных глаголов,
Фотия милостиво отправил
архимандритствовать в Юрьев,
а ещё и закрыл Библейское общество,
где по велению масона Алексия Голицина
только что начали переводить и издавать
стотысячными тиражами
Библию на русском,
и других языках империи.
"Христианское просвещение"
было вдруг позабыто и
отставлено
ещё на сорок долгих лет...