December 25th, 2006

СУПчика хочится

Монастырь-рай

Аннушка,
на четвёртый денёк
добравшись до Юрьева,
застала Фотьюшку
в нетопленной келье,
при полном отсутствии
немногочисленной братии,
ушедшей побираться к Софии.
Фотьюшка, ночь до этого
буквально прорыдавший на коленях:
"Не отвержи мене...",
сидел мрачным
и утирал скупые архимандричи слёзы.
Аннушко,
точно свет в его светёлке,
чтобы потешить
тридцатилетняго старца,
первым делом поставила на его коленки
привезённую шкатулку.
"Что это, мать моя?" -
"Да пустяки, батюшко,
знамо что от дуры-то ждать: пустяки!"
В раскрытой
дрожливой монасьей ручкой
шкатульции
лежало 100 тысящ ассигнациями -
первый взнос от чадушка-"дурёхи"...
Через час уже
в печи трещали берёзовые поленья,
а весёлый старец,
скачущий,
словно надутый воздухом шарик,
показывал Аннушки место
своего ссыльнаго заточения.
В Георгиевском соборе
стоял одноярусный,
ещё византийский иконостас
с почернелыми досками,
а на стенах - такие же уродливобогомазныя
фрески ещё 12 веку.
Иконостас, решили они,
будет у них,
"как у людей" - семиярусный,
а вместо сбитой варварской мазни
распишут его заново,
в древнерусской манере,
самые знаменитыя академики.
Прочия каменные храмы
решили и вовсе разобрать
и построить всё заново в
модно петербургской
классической манере...
Здесь будет монастырь-сад,
ковчег Святага Духа,
храм-усыпальница для папеньки,
место вечного Возношения
за его царетатьственную душу...
СУПчика хочится

Юрьев.

В Юрьев вступаешь,
через пышнагрузную
Росси - евскую колокольню,
минуя сторожку дежурнаго,
где выдают напрокат
"юбки и платки",
и кибиточный "иконный магазин",
видишь грозную ассиметрию Юрьего собору,
корпус владыкиной резиденции,
и многочисленныя таблички,
с просьбой не ходить по газонам и
в других местах тоже.
Приведены в порядок монашеские кельи,
где есть и ванна,
и стоят даже бидэ,
и владыкина анфиладна резиденция
благоукрашена белорусами,
инкрустированным наборным паркетом
и брюликным сиянием богемскаго хрусталя,
а монастыре всё равно пустынно,
точно созерцаешь
вместо плоти - обглоданный рыбий хвост.
Слава эккуменических радений
архиепископа Льва,
где за литургией причащаются и
католицкия ксёндзы,
запечатывает монастырь
на близкое и далёкое будущее.
Словно известное проклятие:
"Да будет дом его пуст...", -
сказанно было именно
про это святое место.
Точно также когда то и
в Иосифо- Волоцкий монастырь,
при владыке Питириме Нечаеве,
эпатажно грезившего о монастырском конференцзале,
с крутящимися
алтарями и престолами
всевозможных конфессий,
так и не ступила нога ни одного монася...
Ни следа не осталось в Юрьеве,
от сановных могил,
нарочито осквернённых и разграбленных,
да и некому пока молиться
о Аннушкином папеньке - "цареубивце",
ея духононом отце архимандрите Фотии,
и о ней самой,
тоже пока
некому возносить "Святое Всесожигание".
В стиле владыки Льва и
чехарда с наместниками.
Потому приезжая в следующий раз
приходится уже просить благословения
подняться на соборные хоры,
у другого "мальчика - наместника".
С княжеских хоров -
точно окошко в исконную Русь,
видишь и алтарь,
и стены с академической мазнёй,
но точно откуда вдруг веет лёгкий ветерочек,
и приоткрывается некая "прапамять"
о былом величии и лепоте,
и на округлом столпе созерцаешь,
чудом уцелевшей
бежево-иссиний фресочный узор
двенадцатого веку -
словно воздушная акварель
из собственного цветного сна...
СУПчика хочится

Пантелеимова гора

На Пантелеимову горку,
от Юрьева пробираюсь,
как и всегда "огородами":
по тропке огибая
ветрянну мельницу,
затем осокой в человеческий рост,
а то и выше,
теряя и тропу,
а подчас и само направление,
почти километровым полем
до канавы,
где разуваюсь,
закатываю штанины,
понуждая к этому и свою гостью,
разлюбезну француженку -
всю в белом и в грациозной шляпке,
таким же макаром заголиться,
и плавненько - плавненько
вступить ножкой
в чмокающую и сразу же,
со всхлипом,
засасывающую грязь.
"Вы - садист!", - бросает она мне,
со слёзками,
скатывающимися по нахмуренным щёчкам,
а я,
как опытный педагог,
делаю вид,
что не услышал ея пылкаго щебетанья...
Потом мы долго сидим на приступке
у "чорной" бани.
Сейчас всё это называется "Витославицами" -
свезенными даже с Белого морю
деревянными храмами и домами.
А раньше это и была усадебка
графини Аннушки Орловой - Чесменской.
Сохранился ея двухэтажный,
и тоже постройки самого Росси,
каменный дом,
с видом на Волхов,
прорытый к нему яхтенный канал,
и остатки парка,
с яблоневым садом,
и алеями промеж великанистых сосенок.
Моя милая француженка.
оттаяв от кипучей злости,
щебечет о том,
как она уже в полной темноте,
безуспешно колотила своей ножкой
в приземистыя воротца
монастыря Святой Екатерины,
что на самом Синае,
но только она смогла выкрикнуть
по англицки,
что она сестра Ивана Мейендорфа,
как вдруг...
Поскольку я эту историю
слышу уже десятый раз,
я резко обрываю свою спутницу:
"Посмотри!" -
и в вязком туманце,
мы оба явственно видим
тень - (или отсвет ея) - самой хозяйки:
силуэт, повернутый спиною,
старческая семенящая походка,
и таже от папеньки доставшаяся,
гордо выпрямленная спина...