December 27th, 2006

СУПчика хочится

Надгробная песнь

За всё ещё неожившим
древним Благовещением в Аркажах,
на столь же изкони изначальном кладбищи,
где не уцелело ни одной,
даже девятнадцатого веку,
могилы,
среди пятиконечных звёзд,
венчающих холмики,
у самого алтаря
лицезреешь большой деревянный крест,
с именами,
на приноровлённой дощечке,
Фотия и Анны.
"КГБшная могила, -
проговаривал про неё
мне отец наместник, -
В народе все знают,
что поставили её именно они,
чтобы следы замести,
чтобы так и не открыть
засекреченное дело,
чтобы никто уже не домогался:
"А где же святые молитвенники
земли нашей?".
Если даже это и так,
то умиляет,
что даже органам ссыска и устрашения,
пришло на ум,
соделать совместную для них могилу,
и поставить один общий крест.
Именно те, кто десятилетиями
понуждал слабых и по немощи,
трусливых,
отрекаться от родства и происхожденья,
от веры отцов
и от отцов отнекиваться тоже,
кто топтал своми
яловыми сапожками,
и чувство верности
и душевной привязанности,
вдруг взял и воспел им нежданно
такую вот
надмогильную оду...
СУПчика хочится

Секта отца Николая

Отец Николай Ершов,
служит
на самом выезде
на Питер
в самоварного стиля храмике,
на фоне бетонных пятиэтажек,
и с видом на клубящуюся гарь
химическаго комбинату.
Помню Коленьку по бурсе,
прилежно зализанным учеником,
хоть и ездил он ежедневно,
чуть ли не из Шлиссербургу,
так и не разу не припоздал,
ни разу не был вписан в "книгу жизни",
и никогда не был припечатом
выговором по поведенью.
В кандидатскую его я заглядывал,
т. е. посмотрел на листочек спереди,
на листочек сзади,
и листочек посерединке,
но о чём она,
откровенно говоря
и не упомню.
Потом он перебивался несколько лет,
на должности "мальчика для битья" -
вертухайским "помошником инспектора",
затем сидел в перегруженной,
и так и не разобранной библиотеке,
чихая ея надсадливой пылью...
Всегда было милым
позубоскалить да попоясничать,
с этим без сомнения глубоким
и где - то драматично меланхольным
маргиналом,
каковыми в Церкви и остаются
все так называемыя "второбрачныя" -
единственное ныне воздвизаемое препятствие
по пути к поповству.
Затем Коленька преподовать стал,
что - то вроде "нравственного богословья".
Что это такое - я и до сих пор не ведаю:
девятнадцатый век,
в нашем Православии
совершил ползучую революцию,
превратив огньпожигающее христианство
в "моральный кодекс коммунизму",
поэтому когда я слышу слово нравственность,
моя рука тянется к несуществующему пистолету.
Но как мне рассказывали те,
кто на его уроках стоически высиживал,
получалась у него эта
"банализация" и "выхолащивание",
совсем даже и не цинично,
а по хулигански лихо,
что мне тоже в нём всегда нравилось.
Когда его владыко Лев подобрал,
и рукоположил,
то Коленька конечно же сразу раздобрел,
но и расцвёл и распустился,
вдруг небывалыми для Новгорода харизмами.
Местечковая "образованщина"
всё никак не могла "войти в церковь",
не нравились ей церкви - конвейеры,
и батюшки - многостаночники
тоже совсем не нравились.
Хотя и тужилось духовенство,
старалось приноровиться,
и семинарии тоже недаром ведь кончало,
однако когда только и появился отец Николай
и стало очевидным,
что с интеллигенцией валандаться,
это всё - таки не яишница,
а самый настоящий Божий дар.
Поэтому когда местный батёк
меня вопрошает:"Ты куда?",
то после квёлопротяжнаго "А - а -а! , -
добавляет, -
Ну ясненько: в секту, значит, отца Николая..."
СУПчика хочится

Пустыя клавиши

Другой питерский легионер
на нувогородской ниве -
отец Александр Ранне.
Его можно со спокойствием встретить
шествующим по Мосту,
от своего домика
в Городищенском проулке
до Святой Софии.
Все остальные батюшки в этом городе
давно уже "колесницегонители"
и всё на "подарочных" джипах,
а отец Александр,
как был поджарым "футболистом"
в джинсиках,
так им и остался.
Помню его на отпевании
протоиерея Игоря Ранне,
кажется, в 1982 году -
самоубийцы,
а фактически раздавленного и казнённого
бывшего "благочинного финнских приходов".
Эта смерть придавила и самого отца Александра,
и этот трагизм всегда чувствовался,
когда он начинал
вдруг звонко подпевать величание.
Вспыльчивый истерик и
непроходимый невротик,
эстет и собиратель тонкой киноэротики,
и одновременно человек "породы"
какого я понимал с полуслова,
или даже совсем без слов,
всегда мне казался,
точно он "не на своём месте",
точно выпаший из судьбы -
через силу весёлый,
всегда трогательно ранимый,
и безысходно печальный...
Преподавал он, кажется,
тоже нравственное богословие.
Бурсаки вполне серьёзно друг другу
пересказывали рецепт
успешно сданных у него экзаменов:
надо всё время повторять слово "сублимация"...
Лекции отца Александра вправду были составлены
по Вышеславцеву,
какого можно было прочитать
тогда только по парижским изданиям
и у кого "сублимация" и является
основным спекулятивным коньком.
Потом Сашеньку взял в Преображенский собор
отец Борис Глебов -
в этот синодально-показательный церковный завод,
и я помню,
как в середине дня
Сашенька совсем уже упавшим голосом
крестил очередную орущую партию младенцев,
в человек так 50.
Поначалу он даже и ожил как-то,
но потом опять стал на глазах сереть и гаснуть.
Переезд в Новгород,
где Льву он говорит "Ты"
по праву старой дружбы,
для отца Александра был
попыткой начать жизнь по-новому.
В Новгороде его сразу же
превратили в витрину Православия,
его знамя,
и его образ.
Все кафедры, все площадки и все сцены
оказались ему распростёрты.
Сашенька и по телевидению начал
вести религиозную передачу,
вскорости уже и открывает богословский институт.
Блестяще дочитав "по ящику"
свои лекции,
вдруг обнаружилось совсем уже типическое:
оказалось, что ему уже "нечего сказать".
Когда Ты сам уже давно перегорел,
а говорить - становится профессией,
то вдруг и оказывается,
что слова вдруг стали,
как стёршиеся пятаки,
словно стучишь по клавишам,
и не то что музыки,
даже и звуков уже не слышно...