December 28th, 2006

СУПчика хочится

Приснопамятного упокоения...

Как последний аккорд
своего пребывания
в досточтимом граде,
выбираюсь по колдобинной
и вдрабадан разбитой
дороге на Московию,
к Спасу Преображения
на Ковалёвом поле.
Этот храм востановили первым,
и стоит он одиноко в поле
фасадами из красной плинфы
и шлемовидным куполом,
точно один в поле воин,
опять таки приснопамятный свидетель
когда - то умозрительнаго созерцания -
Невечерняго света
самого Фавора.
Рядом ни селения, ни домика,
ни хотя бы человечка -
люблю неотмирныя храмы,
никому ненужныя,
кроме самого Неба
и самой Вечности,
люблю к ним "присоседиться",
приноровиться в тихом "ничегонеделаньи".
Именно здесь,
прислонившись к деревцу,
сознаёшь бесконечную усталость от всякой
утилитарности и пользы,
от того, что Божье
должно кого - то всё время
просвещать и куда - то вести,
кому - то всё время
служить и содействовать.
В обществе потребления
и сама церковность
и духовность тоже
становится привычным
магазином с золочёнными цацками,
пожизненным рабством
у собственнаго духовнаго сластолюбия...
Вокруг храма всё поле перерыто:
по народному преданию,
именно здесь какой - то поп схоронил
в потаённом колодце
золотой напрестольный крест и
серебрянну Чашу,
с тех пор их кажется
всё ищут и ищут,
перекрёстно гнездовым способом -
всё копают и копают,
как будто это Чаша Святаго Грааля,
словно чая через это обрести
вечный покой и блаженство...
Простите

Эдип Царь

"Эдип-царь" в Александринке,
в постановке Теодораса Терзопуласа -
грека, переселившегося ещё молодым в Германию
и усвоившего брехтовские уроки "Берлинер Ансамбля".
Разительно, когда во вновь вызолочённом
многоярусье
имперского театра
не можешь поначалу оторвать глаз
от серебряновекной роскоши
головинского занавеса
к меерхольдовскому "Маскараду",
и когда он поднимается,
видишь вместо привычного "театра"
вдруг самый что ни на есть
постконструктивисткий
"Чёрный квадрат" Малевича.
По крайней мере тот,
что выставлен в Третьяковке:
в мелких уже трещинках,
в каких очевиден
и красный,
и малиновый,
и оранжевый,
и бежевый,
и цвета радуги,
как оказывается замалёванные
окончательно сплошным чёрным.
Застывшее пятно "табакерковскаго"
Александра Мохова - царя Эдипа,
и ползающий на "полусогнутых" хор органчиков,
громким придыханием изображающий праужас -
убийственная скука
посередь вымуштрованных статистов.
Не люблю, когда человеческую личность
(даже если это,
прости Господи,
и актёр)
корёжат и заставляют два часа
корчить из себя попугайчика.
Не люблю и так называемый
европейский театр,
в каком явственно очевидна
и схема,
и конструкция,
и скелет спектакля,
от головы задуманная "идея".
Мне, как русскому зрителю,
может быть, и не интересным,
"как это сделано",
мне хочется прежде всего
"чувства" и "сопереживания",
и спектакль для нас не "конструктор",
а чаяние "катарсиса" и потрясения.
Уже у Сергея Тимофеевича Аксакова,
есть убийственныя характеристики на заезжих
всеевропейских театральных див:
роль, отрепетированная перед зеркалом
тщательно и скурпулёзно,
но, Боже мой,
как это по ледяному
холодно,
"точно совсем нет души",
так что совсем эта игра
"никак не трогает и не задевает".
Аксаковским рецензиям уже 180 лет,
но как разительно подмечена
эта разница между
театром Станиславского и театром Брехта,
тогда, естественно,
и в помине не существовавших
между зрительскими "школами",
разница между русским
и европейским менталитетом.
Теодорас Терзопулос уже 20 лет
как "разработал" метод постановки
античных трагедий,
и уже в 30-ти университетах мира
его методично "проходят" и "изучают" -
точно прокатку стали,
стихослагательства и сочинительства,
точно, как если взять сейчас
и написать вдруг брошюру:
"Как за двадцать минут стать Мандельштамом!".