December 29th, 2006

Простите

Мария Стюарт

"Мария Стюарт" в БДТ,
Теймура Чхеидзе -
спектакль получивший все Золотыя софиты,
выглядит как стойкий "середнячок",
с прилежанием на "твердую троечку".
Понятно, что Шиллер это классицизм
подвигающийся к романтизму,
потому вдруг столь и значима
обнаруживается роль женщины
на подмостках истории,
первым же указом
отправляющей на плаху
другую женщину - "сестру и пленницу".
Много лет протолкавшись
посередь феминисток Парижу и Вены,
всегда казалось забавным
наблюдать среди манифестанток
супротив всякой маскулинности
и всяческаго отметания
мужской цивилизации,
вдруг ту именно испепеляющую ненависть,
какую они проявляли,
стуча друг дружке,
каблуками по мордасам...
Постановка Чхеидзе без сомнения
это русский театр,
с неистовством страстей,
стенанием и криком,
хотя бы уже потому,
что если той же Марии Стюарт не орать -
её не будет слышно даже в первом ряду -
"у молодёжи с дикцией проблема".
Королев и герцогов играли всё "народныя",
однако на языке вертелся
тот же аксаковский упрёк
к постановке той же пиесы
150-тилетней давности:
"ни достоинства царского,
ни величия сановного",
словно это всё гопники из "Сайгону",
шесидесятники
эпатажно отнекивавшиеся от
правил и "манер"...
Уже с самого Второго Ваиканского собору,
наблюдаю деградацию католичества,
прежде всего в утрате "фигуры" -
прежде всего "жеста",
его ритуальности и литургического смысла,
утрате его медитативности и велелепия.
Потому и лицезреешь в папском дворце
кардиналов,
скачущих точно стадо баранов.
Уже в 70-х заметил: католики
в свои соборы давно уже забегают,
как на вокзалы или музеи,
и ещё прискорбней -
когда даже в деревенском немецком костёле,
лицезреешь толпу бургеров и бюргерш,
несущихся в храме наперегонки
после мессы
к ресторанному застолью...
Возращаясь в Россию с облегчением созерцал
благоговение и страх в наших соборах;
осанку, старорежимную артикуляцию
и аристократизм в тогда ещё
здравствовавших актёрах.
Сейчас в чём мы точно перегнали Европу -
то это в окончательной утрате "жеста",
поэтому в Академии на Моховой
и научить некого,
потому что "величие" это самое
некому уже и "продемонстрировать"...
Простите

Живой труп

Премьера "Живого трупа" в Александрийском.
Валерий Фокин изголяется
над академической Александринкой
достаточно уже долго и настойчиво.
Сам будучи режиссёром формальной школы,
экспериментатором,
работающим на разрыв и на разлом,
по жизни псих и истерик,
садист и "деспота",
всегда меня завораживал
своим циническим любопытством к
психическому распаду и разложению,
к душевному аутизму и суициду...
Помню это ощущение клинической патологии,
когда он,
на не помню уже какой
театральной конференции,
показал "Арто и его двойника",
где и без того инфернально одарённый
Витенька Гвоздицкий
безысходно бился в клетке
и в приступе кокаиновой одержимости
всё брал приступом
какую-то бесконечно отвесную стену.
Где его и распинали уже окончательно,
точно на Голгофе нашей,
утончённо-пресыщенной
и уже беззастенчиво больной
"духовности"...
Кто ж знал и мог догадаться,
когда ещё Валерия Фокина в Питер приглашали,
что он и Александринку наводнит
своими двойниками и людьми из подполья,
удушливым запахом мочи и отхожего места,
вывернет наизнанку
наш академный благопристой
и попытается взорвать его уже изнутри...
Помню на этой сцене
Николая Консантиновича Симонова
в роли Фёдора Протасова,
(свои слёзы и потрясение):
когда ему было уже за 60-т,
но играющего 35-ти летнего,
задыхающегося в узах
"семейного счастия"
и чиновного бытования,
выпирающего наружу,
и в просторе безудержной цыганщины,
и беспробудного пиянства.
Ведь Протасов - это образ самого Толстого,
не вмещающегося ни в быт,
ни в статус,
ни тем более в "социал-мещанство".
Протасову, как писателю,
Лёвушка отдаёт
отрывок из ненаписанного романа:
он сам его любит и лелеет,
обожает и завидует его смелости -
вдруг взять вот так, да и "уйти".
Уход Феденьки и был
прообразом великого ухода
самого Льва Николаевича.
Да и писал он эту пиесу,
едва сам не пристрелив себя
в тульской гостинице,
уже на взлёте,
после "Войны и мира",
своей всемирной славы и известности...
Фокин превращает Протасова
(Сергея Паршина) в бомжа -
опустившегося какого-нибудь
питерскаго "образованца" -
обрубает и диалоги его,
и цыганщину его,
и предсмертный монолог,
формирует его
по образу и подобию
нашего обглоданно-обнищавшего
настоящего.
На сцене Валерий Владимирович
нагородил символику решёток
и перекрестие восходящих лестниц,
воздвиг настоящий лифт,
в каком и стреляется Федор Протасов,
но за всем этим
я чувствую желание "прорыва",
попытки вернуть самому себе
и зрителю тоже -
саму возможность трагедии
и "катарсиса" тоже...