December 26th, 2007

СУПчика хочится

Защита Лу...

Не один и не два уже
из моих старых знакомцев сообщают,
что в явно недружественном мне лагере Лурьеитов
идёт срочная мобилизация,
и окружение Вадим Мироныча
вооружаясь ломами да дрекольями
срочно ищет на меня солёненькой компроматец.
Ясно что война объявлена,
как это всегда у Лу и водилось,
никогда никому ничего не прощавший,
на моё бескомпромисное и тотальное уничтожение,
хотя сижу я себе тихохонько,
никого из "истинной церковности" не щипаю
и даже более того: когда меня приватно в письме попросили
больше не писать о "митрополите" Валентине Русанцове,
"чтобы не разрушать и не вносить смуту
в конструктивную работу питерской общины",
то я тут же это прошение и исполнил
необмолвившись ни о "его Высопреосвященстве",
ни о его сейчастных тонкошеих вождях
ни даже полсловечком.
Досадственно всё это и скорбно,
особливо потому что на протяжении
по крайней мере почти трёх десятилетий
чтил и Лу, и Димочку, и Васеньку,
и старца Григория, и Вадим Мироныча Лурье
да и всю ту множественность личин
собранных воедино в знаменитом "отце Церкви"
наших самых последних времён.
Злыя языки давно уже судачат,
что это именно я,
как это и положено лукавнейшему царедворцу,
интригами и наговорами,
на протяжении множества лет
препятствовал Димочкиной хиротонии
и в МП и в Зарубежной Церкви,
из за чего и помог увязнуть его чистоплюйному коготку
в Суждальском болотце.
Бог этим наветникам пусть будет свидетелем и судиёй,
и пусть в меня и дальше летят камения,
я же в ответ на это
начинаю цикл эссе "признаний в любви" Вадим Миронычу...
СУПчика хочится

Миньет и кунигулис...

Обращаясь к дохристианскому периоду
милого моему сердцу героя,
Лу или Димочка и тогда всегда и во всём
первенствовал и коноводил: и комсомоле,
и литературном кружке,
и в диссидентско куханном трёпе,
и в Публичке, и в Сайгоне.
В нём тогда только ещё вызревал талант тонкого эротомана
и изысканного собирателя дамского исподнего.
Вкрадчивой и донельзя женственной и тихосапной,
он преображался порой в неистового Виссарионыча,
и мог всегда вроде как и к месту
поделиться вдруг пикантными подробностями
того как ему неумело сделали миньет
в сортире нашей национальной библиотеки,
и сам на словах оказываясь большим спецом и мастером кунигулиса.
Миньету он посвятил тогда и целый стихотворный цикл
оченно даже недурственных ироничных поэз,
с куртуазным названием "Кущи".
Честолюбия его вполне хватало для того,
чтобы считать себя нитшеановским титаном и аристократом духа,
мне же - каюсь - он казался скорее всего девочкой
принародно описавшейся на уроке русской литературы,
этакой Марусей Климовой у бруках.
Постмодерн тогда уже крепчал и в эССэСээРии,
и любое копирование даже серебрянновекных образцов
смахивало то ли на занятную,
то ли зловещую пародию.
Характером он тогда походил на активную лесбиянку:
как с подружкой с ним можно было в охотку
и посплетничать и посудачить,
и тянулись к нему в основном всё маскулинные дамочки
и женственныя мальчики...
СУПчика хочится

Доктор Фаустус

Дружить с Димочкой было всегда невозможным:
как и Владимир Ильич,
говорить правду он считал мелкобуржуазным предрассудком,
и в приятельстве слыл замечательным кидалово и провокатором.
Потратив неимоверное количество своей буйственной энергии,
и переманив или перетянув
к себе очередную Монику Левински,
он вкорости терял к ней интерес.
Что то технарское всегда проскальзывало
в его отношении к своему же окружению:
как к материалу сырцу.
Не иначе как доктор Фауст реакарнировал в Димочкиной плоти:
великий экспериментатор посреди технологического полигону,
или если хотите минного поля,
на какое он готов был послать
разминировать собственными стопами и проторивать тропу
любого из своего преданного штрафбату.
Лу казался человеко - машиной
неутомимой и никогда не устающей по причине
отсутствия в нём душевного начала,
и глубокого презрения ко всяким сантиментам,
почему он впоследствии и слёзы Христовы будет сопоставлять
с хождением в уборную и элементарной физиологией.
Да и в вопросах брака всяческое понятие
дружбы и человеческой привязанности
почему то всегда выпадает из его риторики.
Удивительной была всегда и его нечуткость к имени,
отчего даже в учённых статьях
он именует всех только по фамилиям,
и это при его легендарном страдальчестве за имяславие.
Я буду неправ, ежели скажу что Димочке
не приходилось рисковать и самим собой,
впрочем и рисковал он по причине исключительной веры
в собственное небожительное бессмертие:
в его последующем христианстве
это перерастёт в непоколибимую убеждённость,
что бессмертия плоти можно достигнуть через
несколько лукаво понятое "обожение".
Синтезировав у себя на дому очередной аналог ЛСД,
прежде чем пустить его в розницу,
Лу всегда опробывал его сначала на себе.
И так бы и вырос из него основательной наркоторговец
или даже наркобарон не случись Божьего чуда:
передозировка очередной бормотухи
вызвала у него приступ чудовищного суициду,
как это бывает только с кокаином,
из какого он мог выпростаться
покрестившись на 20-м али 21-м году своего жития...
СУПчика хочится

Кукушонок

Приход на Ленинградскую кафедру митрополита Иоанна Снычёва,
вложил в Василия благостливыя надежды на скорую хиротонию.
Самому блаженному владыке хотелось запеть,
пускай даже хотя бы и с чужого голосу,
и потому Васенька вскорости
попал в кагорту литературных негров
и в духовные чадца самого сладыки.
Митрополит был человеком старых правил
и миряном дозволял причащаться не чаще разу в месяц,
а тем паче, запрещал им причащаться на Пасху.
И первым делом так суровливо Васеньку и остановил
от истового "штурмования небес".
Лу и раньше имел обыкновение,
войдя в какой-нибудь кружок,
взрывать его изнутри
и одеяло перетягивать на себя,
так и в референтском окружении владыки
Васенька стал суетливо распихивать всех локтями,
и как кукушонок решительно
пытался вытолкать их из гнезда.
Ему хотелось новым Иоанном Богословом
возлечь на владычных персях,
но интриганил он, как всегда, топорно.
Съездив в Печёры, он первым делом радостливо
известил владыку о благословении старца Николая:
"Василий - ты давно уже должен быть попом".
На что владыко ему ответствовал буквально следущее:
"Да ты же, Васенька, на головку ведь больной -
тебе ни в коем разе не должно домогаться священства:
ты всех в полымя заведёшь", -
и тут же на Кресте и Евангелии
взял с Василия Лурье клятву,
что домогаться священства он никогда в своей жизни
уже не посмеет...
СУПчика хочится

Небесная повитуха

И как всегда это у Лу и было заведено:
от тех, кто хоть раз становился на его пути,
он старался избавится, как от назойливого баласту:
чтоб не топтались на евойном пути...
И выражая своему духовному отцу
знаки смиренного послушания,
Васенька развернул в церковной и светской печати
компанию травли владыки Иоанна Снычёва:
"Еретик, обновленец, покровитель колдунов и новаго язычества!"
Больной диабетом митрополит болезненно переживал травлю,
ибо что-то ему интуитивно подсказывало,
что хороводит прессою кто-то
из его совсем доверенного окружения.
И в тот самый злополучный студённый денёк,
когда владыке предстояло ехать на фуршетову посиделку,
раздался звонок, и доверенной голос
сообщил ему по телефону
имя Иуды: "Васенька!"
На презентации владыка взял дрожливой рукою
с подносу стакан ананасового соку,
отпил глоточек и упал в диабетной коме,
потеряв сознание.
Спасти Его Высокопреосвященство уже не удалось...