?

Log in

No account? Create an account
Ошибочна соборность
Простите
kalakazo
Как в Москве всегда чтили
блаженнейшую память митрополита Филарета Дроздова,
и сама Духовная академия Троице-Сергиевой Лавры
возогревала особливую любовь к нему,
так в Петербурге Филаретово имя обходили,
и в питерской академической науке,
хоть и поминали его всегда
как первого экумениста,
он всё одно граду на Неве был неблизок,
в силу хотя бы всегда значимого памятования здесь
о так и никогда не воплощённых решениях
Собора 1917-18 годов.
Что-что, а либералом в области церковного управления
Филарет никогда не был.
И первым явственным почитателем его духу
оказался, тогда ещё в Ленинграде,
митрополит Иоанн Снычёв.
Он и кандидатскую защищал о Филарете Дроздове,
и когда нужно было принять суровое решение
в отношении очередного провинившегося батюли,
приводил в пример какое-либо крутое Филаретово решение:
"Мне всегда и мой авва говаривал:
"Ты слишком по натуре мягок для архирея -
потому всегда держи в памяти Филарета Дроздова!""
Собственно говоря, Отечником,
первым томом Добротолюбия
и деятельностью филаретовой
и ограничивался богословский кругозор
куйбышевского владыки,
и какими удивительными познаниями
в области итальянского фашизму
владыка Иоанн ни дивил
бы своих читателей,
следы настоящего авторства его
присутствуют только в его проповедях
и в этом самом изданном потом
опусе о Филарете.
От Филарета шёл и скрытнический, правда,
экуменизм Иоаннов и
его же переводы на русский
богослужебных текстов.
И первым из архиреев, от кого я услышал,
что решения Собора 1917-18 годов "были ошибочны",
и был архиепископ Иоанн Снычёв,
правда, сказано это было "не вслух",
а приватно, в кулуарах конференции,
посвящённой 1000-летию крещения Руси.
И уже будучи на ленинградской кафедре,
собственно, и возведённый на нея
из-за своего тихолепного характиру -
тише воды, ниже травы -
владыка Иоанн впервой неожиданно и "взбрыкнулся",
когда Святейший перевёл в ставропигию
монастырь Иоанна Рыльского, что на Карповке:
"Я так и сказал ему: Леша, ты вводишь традицию,
какой совсем никогда не было в нашей церковной истории,
и создаёшь опасный прецедент
для последующего церковного волюнтаризма!" -
"Ну и что Святейший Вам ответствовал?" -
"Я - патриарх, а не ты!"
И я тогда про себя подумал: "Вот те, батюшка, и Юрьев день!"...
И в унисон, именно с канонизацией митрополита Филарета Дроздова,
стали всё смелее и смелее звучать речения о том,
что на вселенских соборах мирян и попов и
вовсе никогда не было,
и дух церковной соборности токмо на архиреях и почивает.
И новый потом уже питерской владыко Владимир Котляров
тогда первым (и, правда, тоже сначала кулуарно) и прорёк:
"Единственным правильным решением собора 1917-18 годов
было решение о возрождении патриаршества,
а всё, что принималось на нём другое:
выборность епископата и духовенства,
участие лаиков в церковном управлении
и прочая, и прочая, - чушь голимая".
И стоит ли удивляться, что вскорости
из нашего церковного уставу
вдруг взяли да и выпали всякие намёки
на какую-либо "соборность" церковну...

Ежовы рукавицы 2
Простите
kalakazo
Владыченька N. шёл к епископству долго и трудственно
и хоть и мечтал о белом кукуле
в свои ещё 14-ть годочков,
восхищённо всегда
примостившись одесную
Никодимушкиной кафедры
в Троицком соборе Александро-Невской лавры,
и мечтал не менее, может быть,
чем баюнно грезил о том патриаршестве
и сам митрополит Ленинградский Никодим Ротов.
В 16-ть он впервые попал в алтарь,
где вырядили его сразу же в блескучий стихарь
и поставили на амвоне держать владычный посох.
Литургия, начавшись в десять
"со встречи" и облачения владычняго,
с двумя хиротониями - диаконской и поповской,
соревновательностью двух толстопузых протодиаконов,
ревевших и переводивших дух на каждом слоге,
тремя проповедями - после Евангелия,
запричастного стиха
и самой ещё Никодимушкиной
и пока час в алтаре ещё причащались
(сидючи, неторопливо ели просфоры)
и кололи владыку в пономарце
прямо через саккос инсулином,
несмотря на то,
что и вынесли пять трёхлировых Чаш,
кончилась Божья обедня причащением,
тянувшимся ещё целый час,
в половине третьего.
И только тут сей пунцовой,
всё одно как шестимесячное порося, отрок,
едва сам ея отстояв
под взором тысяч и тысяч глаз,
впервые догадался наконец-таки,
как тяжела бывает ноша архиреова.
В первом классе бурсы он ещё и крестился и молился,
в четвёртом - продолжал накладывать на себя крестное знамение,
уже внутренне совсем не молясь,
а к окончанию академии
(впрочем, как и все при том уже грузе
духовного просвещения) -
перестав и молиться, и креститься вовсе.
Никодимушка его и постриг,
когда не было ещё ему и двадцати,
и ходил он в любимчиках архиреовых,
насобачившись в деликатнейшом послушании:
приехав в переферийный храм,
выбивал в запечатаственном и в наглухо заскубленном алтаре
оконную фрамугу
лихо запузыренною табуретью.
Был он уже иеродиаконом, что означало тогда,
что до архимандричей шапки,
а там и епископского колеса на шее,
оставалось ждать ему всего
какой-то ещё годик другой.
Но Никодимушко как-то нежданно вдруг помер -
распростершись у папской туфли
и потом внезапу
всей своей восьмипудовой тушей
у нея панически и обмякнув...
В предолгом уже потом поповстве N.
три десятилетия тянул лямку,
натужливо, но уже как-то и вовсе при этом не напрягаясь,
и слыл большим и колким острословом,
какой за словцом в карман никогда не полезет
и всегда норовил показать свой ернической либерализм,
охально проходясь даже и по "деспотии деспотов".
Но когда, наконец, на шестом уже десятке
это самое епископство
благодетели его ему проплатили,
то тут какая-то внутренняя метаморфоза
с ним и стала происходить.
Какая уж точно благодать архиреова проручествования
ему была сообщена при хиротонии -
то это вдруг объявившееся убеждение,
что спуску окружавшему его поповскому быдлу
уж точно давать не следует -
таровато-жадному до всяческой халявы,
с двумя подчас "чёрными кассами" в отчётности,
трусливому, как все холопья,
на выдумки и придумки искусному, как голь перекатная,
исподтишка в инетах гадливая и
всегда, не по-Божески, мелочно завистливая.
И вот здесь-то он, хоть и питерец был природной,
в московском соборе "хороший Господь - для хороших господ",
о "ежёвых рукавицах" Филаретушки Дроздова
и вспомянул ненарошливо...