?

Log in

No account? Create an account
Умер великий Пан
СУПчика хочится
kalakazo
Восток и доселе зовёт меня и кличет, манит и обаяет
Эросом разлитым посреди его вечноярморочного бытия и
духом самой ея величества Поэзии
какая живёт и плещется на его шумных улицах.
Его я чувствую и понимаю "с перегляду",
с памавания бровью - без слов,
нутром опознавая и его интуиции,
и сам невольно заражаясь его игрой и буфонадой.
Арабских мир, как молодое вино,
всё ещё бродит в оазисных гетто среди пустыни,
только ещё готовясь
своими волнами
новаго великого переселения
заполонить собою тот старческий дом,
в какой старушка Европа
вроде как уже давно и превратилась.
В сердце арабского Востока -
точно это и есть сердце Клааса -
стучится пепел
испепеляющей жажды мести и отмщения
к Америке и Израилю
к их солдафонскаму диктату и сапогу,
но последние лет двадцать,
когда я время от времени снова навещаю
сей мир "притивостоящих",
воочию вижу только следы тамошнего всеобщего
разложения и распада:
как ржа изнутри "муслимский" домострой
и вековой их жизненный уклад
разъедает таже самая америкоская "массовая культура",
и их истовая религиозность тонет среди
уже разливанного моря муслимского "общества потребления"
и самого что ни на есть уродливого феминизма.
Восточная сказка и былая цитадель "жизни духовной"
на глазах становится кошмаром и призрачным наваждением:
вроде как умирает ещё один великий Пан,
и если нынче и грозится Восток захлестнуть
нашу вымирающую постхристианскую цивилизацию,
то только уже миазмами
нового и ещё более зловонного мещанства...

Возможность трагедии
СУПчика хочится
kalakazo
Годы моего восточного детства
совпали с возрождением монашества в Фиваиде:
копсткие юноши оканчивая университет,
не пополняли собой шеренгу
модных тогда банковских клерков,
а скопом как один,
без понуждения - на одном только романтическом порыве,
уходили не столько даже восстанавливать стены,
а своею бденной молитвой
оживлять мёртвую тогда пустыню и
памятные из Лавсаика забвенныя предания.
И навсегда в мою детскую память
врезалась литургия в монастыре Антония Великаго,
с речетативным пением Евхаристического канона,
в коем явственно присутствовал архаикный трагизм
полуторатысячелетнего коптского выживания
под пятой настойчивой и напористой муслимской ассимиляции.
И я тогда, не понимая ни слова, плакал вместе со всеми
в той глинобитной тогда убогой храмине,
от одного только уверения,
что трагическое в мире сём ещё возможно...