February 9th, 2008

СУПчика хочится

Пир победителей

Мне было уже 13-ть когда мы всем семейством
наконец то вернулись на Родину -
хмарное небо над Москвою,
и на следующий день после приезда -
трибуны на Красной площади,
куда мой папенька заботливо
прихватил и меня.
Шесть или семь кордонов,
через которые нас милостиво -
по выписанному и на меня приглашению пропускали,
и неторопное заполнение трибун
сановной публикой.
Когда через добрый час
в абсолютной тишине
на мавзолейную трибуну
стала выплывать гусеница
из небожителей в барашковых шапках,
вдруг и меня прошибло соборно религиозным -
всё одно что в церкви -
трепетом и благоговением.
Миллионы и миллионы шли по площади
и кричали в сторону нашего импровизированного Олимпа "Ура!".
Никогда потом, даже уже на самом лучшем,
что довелось мне увидеть в театре,
я не испытывал приступа вот такого
почти что истеричного
восторга и воодушевления.
"Вот видишь, - сказал мне потом мой папенька, -
как мало надобно, чтобы не быть как все:
от тебя и потребно только то,
чтобы никто и никогда из них не мог проведать,
что ты про всё это думаешь и знаешь на самом деле"...
СУПчика хочится

Дежурная по поведенью

Первый день в советской школе
стал для меня знаменательным -
впервые в жизни
я сидел за одной партой с девочкой:
русая коса, пухлые ручки,
какими она всё что - то беспристанно
записывала в свою тетрадку,
красная повязка на руке и
звали её совсем уже романтично - Алёна.
Сердце моё трепетало всё ещё от
от ранее столь явственного непереживаемого волненья,
когда после последнего урока
в класс вошла классный руководитель -
сухонькая дама с орденом Трудового Красного знамени на груди,
и моя Алёна оказалась "дежурной по поведению":
вслух она из своей тетрадки стала зачитывать,
кто и когда и сколько на перемене показывал язык,
кто блеял и кто какими словами дразнился,
а в конце торжественно объявила:
"А новичёк kalakazo, вместо того
чтобы на Вашем, Алла Александровна,
уроке за Вами же и записывать,
что то ухмыляясь писал вот в эту тетрадь!", -
и она победоносно взглянув на меня,
потрясла над головою моим дневником,
тайнообразующе выуженным
пухлявой ручкой из моего портфелю.
Взглянув в дневник, Алла Александровна - большевик с 1921-го,
ещё больше побагровела -
уже не только от злости, но и от бессилия -
дневник был хоть и по русски,
но прописан арабской вязью:
"Всем встать - класс будет стоять до тех пор
пока kalakazo сам не расскажет,
что он про нас всех тут написал!"
Простите

Непозволительныя рыдания...

Мне после долгой жизни на Востоке,
где женщины сидели дома,
и рожали детишек,
сколько Бог им и благословит,
было чудным увидеть на моей Родине,
женщин асфальтоукладчниц, экскаваторщиц и крановщиц,
женщин наравне с мужиками
тягающих шпалы и лопатой кидающих щебёнку
на железной дороге.
А ещё ведь были женщины - прокуроры, судьи,
женщины - следователи и надзирательницы.
Даже в гардеробщице,
уборщице при храме
сидело всегда что - то
от маленького Сталина:
"Мальчик, ты куда в польтах пошёл?!" или
"В храм мальчик нельзя - у нас уборка!" и
ещё и норовили стегнуть тебя половой тряпкой
прямо по ногам.
Все советские дамы считали своим долгом
ежедневно-ежечасно-ежеминутно меня "воспитывать" -
одёргивать и осаживать -
в коммуналке, в церкви, в трамвае, во дворе и школе.
Как впрочем и сейчас они это самое моё воспитание
и продолжают считать своим непременным долгом.
http://www.liveinternet.ru/users/velos/post62444454/#comment415845188.
Образ школьной "училки"
запечатлелся в моей памяти
в стиле шестипудовой квашни,
к накрученным ещё и на голове начёсом
в виде термоядерного взрыву:
"Кalakazo, заткни свой рот!",
"Кalakazo, ты что белены объелся - ты почему молчишь?",
"Кalakazo, не качайся на стуле,
иначе вместе с ним
я тебя и вышвырну из класса!".
У всех у них была всегда пятерка по поведению,
но сама жизнь им почему то
выставила жирный трояк:
стальной взгляд, пустые глаза и
истерика вечно уже на всех обиженного ребёнка.
Особенно почему то всегда доставалось мальчикам:
"Ну что ты ревёшь, ублюдок!
Ты же мужик - а мужику плакать не дозволяется!"
СУПчика хочится

Тараканьи бега

Девочки в реформированных тогда по моде "сводных" классах,
поначалу и ростом выделялись от мальчиков,
и силой, и напористостью, и я бы сказал,
даже какой то истовой мужланностью.
Быстрее они схватывали и "правила игры",
по каким следовало строить каръеру:
вроде как сама ещё "метр с кепкой",
и белым бантом в заплетённой косице,
а уже знать стоит себе постаментно и
как по написанному чешет:
"Воодушевлённые решениями исторического съезда КПСС,
вдохновляясь апрельскими тезисами пленума ЦК КПСС
мы обязуемся все как один...".
Вскорости эти девчушки исчезали
в недрах черноморских пионерлагерей,
и взрощенные там по общему лекалу,
появлялись на моём горизонте
уже во взрослой жизни.
Феминизм, как и пресловутое "равенство полов"
и возможностей при социализме
был конечно же идеологным обманом и
ловушкой для их недетских чаяний и честолюбных пожеланий -
женщин никуда особенно то и не пускали:
ну дама инженер - на самом то деле на должности чертёжницы,
ну кандидат наук - на положении чернорабочей от науки,
младший научный сотрудник... по "перетаске" книг,
ну литературный негр... на редакторской должности.
Дамами затыкали дыры и
дозволяли им быть в лучшем случае
овчарками на коротком поводке.
Одна из моих одноклассниц сидела потом в "лито" -
отделе идеологической цензуры - "подлежачий камушек" -
"У Астафьева - "затеси", а у меня вычерки":
"Хороший Вы рассказ написали, и мы его напечатаем,
однако при одном маленьком условии -
чтобы в нём не было бы совсем Вашего главного героя".
Другая "редактировала" прозу
молодого тогда ещё Виктора Петровича Астафьева,
тщательно стериализуя и вычищая её
от ядрённых сибирских словечек:
"Не по правилам пишет - темнота!"
Третья сидела в приёмных комиссиях
выуживая идеологные диверсии
в премьерных спектаклях -
в Вампиловской "Утинной охоте" поставленной
при участии Гоги - Товстоногова в БДТ,
благодаря и ея стараниям
было только 370 "вычерков".
Душное было в самой эпохе и
всё это в том числе благодаря
и сизифовым трудам и
моего поколения.
После сорока - у всех у них появлялась
неизбывная уже тоска в глазах,
мешки под глазами и
расползающаяся на части психика.
Они как то неожиданно появлялись у меня на глазах,
после уже Бехтеревки и клиники неврозов,
с жалобами на хроническую бессоницу,
чёрную тоску и суицид,
с последней надеждою, что может быть я
"по старой дружбе" сумею что - нибудь
распутать и развязать.
Но и я был уже бессилен:
"Поздно маточка, поздно..."