?

Log in

No account? Create an account
Ёлы-палы
Простите
kalakazo
Возвращаясь снова ко времени своих школьных университетов,
вспоминаю почему то прежде всего чувство тошноты:
меня тошнило от самого запаха школы -
бьющего "по мозгам" сборной солянкой
хлорки и мочи
и скозняком нагонявшегося в коридоры
синюшно маслянистых стен -
точно так же потом пахли и "предбанники"
прокуратуры и милицейских отделений,
и так же гляделись коридоры власти и даже Смольного,
и роддомов, и больниц, и поликлинник, психушек и
самого крематория:
советский обыватель рождался в этих стенах,
и первым его вздохом был
терпкий вдох карболки и мочи,
и отвернувшись лицом к такой же стене
на скрипуче пружинной кровати
в больничном коридоре и помирал
успешно всеми позабытый.
Кто то тогда из мамочек со мною -
четырнадцатилетним съоткровеничал,
что никогда уже не захочется рожать,
всего лишь только раз
попав в лапы советских повитух:
"Роддом - это же и есть наше гестапо,
где в качестве палачей,
само же бабьё над тобой и изголяется".
Меня тошнило и от мира матрон
властительно возседавших за учительским столом,
с накрученным на головах термоядерными взрывами -
горгонами, пытавшимися испепелить провинившегося
одним только полным "лютою любовию" поглядом.
В школьном зубоврачебном кресле,
мне и зубы рвали без всякого намёка на наркоз.
С клещами в руках в рот мне лезла
семипудовая дамочка,
в кровавом как у мясника халате:
"Ёлы - палы, и этот верещит как резанный:
а ещё, бляха муха, мужик называется!"

Новай выводок
СУПчика хочится
kalakazo
Не помню, чтобы нас в школе учили "добру",
напротив быть "добреньким"
воспринималось с презрением и
почиталось вопиющим преступлением,
в лучшем случае добро непременно
должно было быть "с кулаками".
И в Фадеевской "Молодой гвардии",
в тогдашней школьной программе провозглавшийся
романом № 1 в советской литературе,
с торжеством извещалось
о выведении в ЭсэСэСэРии
новой породы молодых людей:
жизнерадостных и справедливых,
беззаветно преданных прежде всего своей родине,
и ради нея готовых неколеблясь вздёрнуть на виселице
своего старого друга или любимую женщину,
если они - вдруг выяснится - окажутся ея кровными врагами.
В нас и чаяли увидеть точное подобие
этих самых юных гвардейцев,
о воодушевением на "уроке мужества"
рассказывая нам о подвиге
очередного Павлика Морозова.
"Кalakazo останься!", - говаривала мне эта самая
восторженная дама,
после уроков пытаясь обаять меня
материнским теплом,
беседою на равных и
сокровенным "разговором по душам",
и прямолобно потом вопрошая,
а что я "об этом" думаю, и "о том",
и что про это же самое
может быть говаривал дома мой отец?
Стукачество было тогда повсеместным и добровольным,
и классному руководителю стучали друг на друга
без всякого даже понуждения,
во имя всеобщего блага,
и прежде всего, ради самого же провинившегося.
И "классруку" было доподлинно известно,
не только что происходило в школе,
но даже то кто и с кем и когда "целовался",
даже если это происходило
в тёмной парадной
и на совсем пустой лестнице...

Любофь
СУПчика хочится
kalakazo
"Беспощадность" провозглашалась тогда
как самая заглавная добродетель,
и многие мои однокашники
с очевидной подачи родителей,
любящих их дедушек и бабушек,
с тоскою вспоминали сталинскую эпоху
с ея повсеместным "Одобряем!!!"
в отношении тогдашних судов Линча
над врагами народа.
Даже в храме Божием, помнится,
после служды за трапезой рассуждая
о карманных воришках и домушниках,
немеренно тогда расплодившихся,
все начиная от отца настоятеля
вплоть до самой последней уборщицы
были поголовно убеждены,
что сих ублюдков надобно расстреливать на месте,
без суда и следствия,
чтоб другим неповадно было.
Когда же я было пикнул и заикнулся про Евангелие -
"Любите врагов ваших" -
отец настоятель снисходительно
смерил меня с головы до ног,
и по отечески приголубил:
"А владыка Лука Войно Ясенецкий,
в креслице которого наш юный "миролюбец" kalakazo,
нынче и посижует,
в таких случаях ещё и добавлял:
"Вешать и вешать,
как учит товарищ Сталин,
как бешанных собак вешать
врагов наших -
вот это и есть проявление нашей к ним
христианской любовии!".