February 18th, 2008

Простите

Вымороченная тень

Давно уже подмечено, что Питер,
с его семимесячной хмарью,
грязным и низким небом над головою
и ставшими нашей явью
ходульным двойничеством и водевильной достоевщиной,
само бытие большинства его обывателей
временами обращает
всё одно что в комикс,
с застывшими над одутловатыми личинами
одними только недоуменными вопрошаниями и междометиями.
Психические бОлести становятся заразными,
и в нашем маленьком городке,
как новая чума, они поражают,
прежде всего, почему-то самых деятельных и энергичных,
и где вроде как ещё вчерашний пострел и забияка
вдруг перевоплощается в одну только,
пусть и собственную,
но вымороченную тень.
Точно образ "героя нашего времени", лишнего человечка,
это вовсе даже и не литературщина из далёкого былого,
а тот самый "живой труп",
какой в российской небывальщине,
несмотря на разные времена и эпохи,
был всегда и остаётся поныне
единственной формой спасения
от вечно отечьих энтропии и развоплощения.
А сама русская обломовщина
среди всеобщего ныне скаканья в беличьих колесах
(и где перемена одного колеса на другое,
ещё большее и более быстрое,
с каких-то пор стала вдруг русским "карашо") -
не есть ли той самой формой лекарства
для лечения нового немчурно-морового поветрия?
Трудоголизм и уход с головой в работу,
подчёркиваемое желание и дальше
продолжать тянуть непосильную лямку
и сетование на вечную занятость
становятся порой бегством
и от самого себя, и от своих бОлестей,
но ненадолго,
совсем даже ненадолго,
скорбный друже мой и печальниче...
Простите

Выпавшия в осадок

Нынче так уж у нас в России получается,
что целая генерация молодых и находчивых,
ещё не пройдя свой путь до половины,
оказываются внезапу в сумеречном лесу:
сгорбившиеся тридцатилетние старички,
в душе которых сначала что-то хрустнуло,
а потом все, конечно, уже и обломилось,
точно порвавшаяся ременная передача
или выкрошившееся колёсико,
из-за каких маховик жизни,
как бы кто и не старался его вертеть далее,
вовсе уже и не крутится.
В годы моей младости,
выпавшия на предолгою и подмороженную эпоху,
так и называвшуюся "безвременьем",
с ощущением, что и само время
вроде как насовсем уже остановилось,
сколько угодно можно было из себя
изображать героев Достоевского,
не испытывая при этом ни малейшего затруднения,
ибо можно было преспокойно жить
и на какие-то крохи существовать,
вовсе даже и не работая.
Сама система заглатывала и ваяла
получателя университетского диплома
уже по своему образу и подобию:
и на должности журналиста
полагалось несколько лет "отработки" -
писать только об одних доярках и надоях;
в положении историка - изъяснять " дуболомам"
очередную редакцию истории КПСС;
на месте философа - разжёвывать
и без того навязший в зубах "истмат" и "диамат".
И ежели кто в сих прокрустовых ложах
сам не спотыкался,
и его эта самая система сама не отторгала
как инородное тело,
то для того, чтобы уцелеть и остаться самим собою,
требовалось набраться мужества и
самому решительно сойти с дистанции.
Давно уже, причём глазу русского критика
это заметно не было
и только педантичными немцами было впервые подмечено,
что в романах Фёдора Михалыча вовсе никто не работает
и даже и не пытается чем-либо
полезным для себя и общества заниматься.
Вспоминаю девиц, травившихся приглядно спичками,
и молодых людей, прилюдно пытавшихся выпасть из балкону,
но не столько даже от невостребованности
или от "чёрной тоски", или "безысходу",
сколько от решительного перепою или кокаиновой передозы.
И если вопрошать, почему нынешние молодые люди
(при столь неограниченном уже ничем и никем
полем возможной деятельности),
не дотянув даже до тридцати, уже перегорают
и "выпадают в осадок",
то ответ, возможно, надобно снова и снова искать
в тайниках нашей отечьей ментальности...
Простите

Безысход

С утреца тягучие два часа беседы по телефону,
с господином уже два месяца
пребывающем в Бехтеревке:
вязкие, с логическими провалами,
нудными повторениями и пустотами -
ощущением пытки,
какую по собственной инициативе и не прекратить вовсе.
Тридцать три года, трое детей,
"образцовая" на людях жена,
дом - полная чаша,
и немаленькое где то наверху начальствование.
На все его жалобы на "депресуху" и
совсем уже сурьёзные мысли о суициде,
я ему советовал сменить обстановку,
"съездить на воды",
погреться у тёплого моря,
посидеть на солнушке - то что в таких случаях
и во времена Антона Палыча советовалось.
Но вместо этого он поверил нашей профессуре,
сдался в Бехтеревку, где его естественно,
как бахатенького Буратино посадили,
на самые моднячие и дорогие антидерсанты.
Итог двухмесячного лечения:
и денежки уже совсем на исходе,
и стало ему ещё намного хуже.
Психиатрия, пожалуй, самая беспомощная и
тупиковая часть медицины,
какой по великой наивности многие безапеляционно верят.
А сам психиатр, если и не сознается в собственном бессилии,
то ежели и помогает кому либо,
то скорее, как фокусник,
как медиум, как заправский шарлатан.
И лежать в самой психбольнице,
это всё одно что доживать
в доме для престарелых,
где каждый день кто нибудь да помирает,
или лечиться от ломки
в церковном садке для наркоманов -
и где от самих стен там веет
духом тлена, безволия и заразных недугов...