March 1st, 2008

Простите

Старший сын

Давно уже уверился в том , что мир сей стоит
на удерживающих его чудиках и антиках.
Уже восемь лет прошло
с приснопамятного 28 февраля 2000 года,
как в нашем маленьком городке
не стало ещё одного антика -
архиепископа Михаила Мудьюгина -
ещё одна уже никем непосполнимая лакуна,
и так и незаложенная брешь
в городской стене,
и словно пробоина в нашем утлом кораблике,
через какую и хлещет ныне ледяная вода.
Деспота первого часа,
старший сын из притчи о блудном сыне,
в первый из "чёрных понедельников"
для советской экономики -
"павловской реформы" и
изъятия из обращения советского образца
сторублёвых купюр,
когда архирейские покои по всей Руси великой
оглашались велиим стенанием
и плачем точно на реках Вавилонских,
ибо никто не ведал,
куда же конвертировать
десятилетиями собиравшиеся сундуки,
доверху набитые этими самыми
пахнувшими ладаном
сторублёвками,
единственный из деспотов
кто преспокойно посиживал себе в библиотеце,
и был владыка Михаил.
Помню как до колик в животах
потешалась над этим воистину бессребренником
патриаршая сволота
(сволочь - от сволакивать (из кареты) ),
и как мне самому на Вологодчине
требовалось великое усилие,
чтобы не расмеяться,
когда наставленныя им попы
по владычному примеру,
начинали с амвона читать Евангелие
"с выражением".
И что было совсем уникальным -
духовенство его обожало самозабвенно.
С началом "небывалого" возрождения духовного,
он был единственным кто у себя в епархии
совсем по обновленчески
воспротивился открытию монастырей:
"В нашу постхристианскую эпоху
этот институт церковный
может стать только злостной пародией
на примеры исконно древняго благочестия!"
И ежели владыку Михаила сравнивать
с сынами одинадцатого часу -
хотя бы лучшими из них,
скажем с дуто-знаменитым ныне в личине
Венского богослова и композитора,
то у Вологодского антика нет
и не может быть ни одной статьи или книги
написанной литературными неграми -
полное совпадение лица и текста...
Простите

Неугасшая лампада...

В своей книжице посвященной защите архимандрита Зинона,
отец Павел Адельгейм, не без щемящей ностальгии,
вспоминает те советские времена,
когда и епископат и духовенство,
были всё одно что в тогдашнем
в церковном стиле,
единая семья:
противостояние единому врагу
и православных деспотов
понуждал своих работных лошадок
лелеять и холить.
Большая часть моего сирого бытия тоже пришлась
на времена застойные - эпоха зияющих высот и
торжествовавшего, и как тогда казалось,
на века уже устаканившегося
афеистического хамства.
Православие воспринималось как анахронизм,
и совсем странный атавизм,
наряду с царизмом, дворянством и "проклятым прошлым" -
всё это благополучно отбросило коньки и протянуло ноги,
а Церковь почему то всё ещё существовала.
Она и была тогда совсем утлой лодкой,
в какой все силы уходили чтобы вычерпывать водицу,
а чтобы взяться за вёсла и куда нибудь плыть -
об этом никто тогда из лодочных сидельцев и
не помышлял вовсе:
"Квакайте у себя в своём болотце, -
говаривал мне как - то уполномоченный, -
а если попытаетесь высовывать свой длинный нос -
мигом прихлопнем, даже пикнуть не успеете!"
Что говорить - душновато было в том болотце:
деспоты рычали на батюшков,
топали ногами, кидались метко кадилами,
и охаживали пребольно по загривку,
когда посохом, а когда и кулачищами,
но всё это было по домашнему,
всё одно что "по родственному":
"Так ведь на то он и деспот, чтобы порычать,
но он же у нас и отходчивой:
порычит, порычит,
а потом и ластится - знать скотинку милует!"
Настоятели срывались на пономарях и чтецах -
тем тоже на орехи изрядственно достовалося,
но после протопопского ору - тишь да благодать -
тоже ведь умели подсластить пилюлю.
Так заведено было и в дореволюционные времена,
и поскольку у всех - и у владык и духовенства -
были клирошанские корни
ни у кого этот древнерусский домострой
противления и не вызывал.
Кроме этого поповство умело судачить и острословить,
отводить душу в изнаночном чёрном юморе,
отменно и хлебосольствовало,
на широку ногу - не без мании величия -
справляло собственное тезоменитство,
частенько собачилось и кляузничало друг на друга,
однако в силу тех же наследно поповских корней
чувствовало себя в этом лягушатнике
как рыба в воде.
Тянуло без всякого скрипу и
каких либо недоумений
служебную лямку,
подлаживаясь к соборному конвейеру,
и за пятнадцать минуть прогоняя под епитрахилью,
по триста исповедников,
а за двадцать - совершая крещение полусотни оглашенных.
Скирдовало тихоханько себе
на чёрный день и на старость:
духовенство тогда приравнивалось к "кустарям одиночкам",
и несмотря на то что облагалось 35 % налогом,
государственной пенсии ему вовсе не полагалось,
кроме как епархиальной - по рублю за каждый год служения.
И вполне суръёзно в пономарце рассуждало
что будет оно делать
когда вымрет пасомое стадо бабуль:
"Ничего как нибудь на панихидках тянуть будем!"
"Молодёжью" тогда мало кто решался заниматься -
боясь абструкции.
Но всё одно - молилось, и умело это делать изрядственно.
В начале шестидесятых на него даже мор вроде как напал:
"Заводов и шахт у нас много - милости просимо
товарищи попы на стройки социализму!"
Да ещё с наскоком,
и выложенными на стол папками компромата,
тех батюшков ещё к ногтю придавить попытались:
"Выносит он торжественно восемь толстенных папок,
и прямо мне под нос бухает:
"Не желаете ли полюбопытствовать,
что про Вас здесь собратия пикантного понаписали?"
Попов двести тогда со страху подалось в Иуды
и крикливо сняло с себя сан,
пополнив собою армию афеистных агитаторов.
Кто то рванул переучиваться на филологов и учителей.
А самые стойкие отправились тогда в скитальчество:
молодой священник, только что после бурсы,
и уже лишённый регистрации,
на приёме в Чистом переулке,
в кабинетце у святейшего Алексия Симанского
(http://www.liveinternet.ru/photo/velos/post4141429/)
распростирается ниц:
"Владыко святый пощадите - у меня жена, двое деток...":
"А святейший сидит себе в креслице,
и шокаладну конфекту португальским "Порто" мирно запивает:
"Чем же я могу, друг мой, Вам помочь:
Вас вчера вот прикрыли и меня может и сегодни тоже прикроют,
но мне то уже умирать, а Вы, я вижу, совсем ещё ребёнок,
вот что я могу Вам только посоветовать -
езжайте к владыке Павлу Новосибирскому:
говорят, вроде как он всё ещё принимает."
(архиепископ Павел Голышев крайний слева
http://www.liveinternet.ru/photo/velos/post4141801/)...
Но пришёл Леонид Ильич, у которого как говаривали,
мамочка ходила в церковь,
и даже вроде как самые трусливые,
крысами побежавшими с тонущего корабля,
стали потихоньку в церковное гетто "из мира"
снова возвращаться.
"Теплится всё ещё лампада Православия, -
вещал тогда с амвона один из владык, -
от лампадного огонька не согреться возможно,
ни тьму разогнать, ни завести корабль в надёжную бухту,
но то что она возжена у святой иконы Спасовой
и до сих её не задул скознячный ветерок
и есть наш залог во спасение!"
Простите

Брак по расчёту

В год, уже прозванный годом Гоголя
в честь двухсотлетия Николай Васильевича,
ленкомовская "Женитьба"
в постановке Марка Захарова
на сцене Большого Драматического Театра.
В партере – пятитысячные креслица,
густой запах французкой Шанели,
с претензией на вкус и на шик
ряженная публика
и эротоманныя стоны
при появлении на сцене очередного кинодива:
Олег Янковский, Александр Збруев,
Александра Захарова, Леонид Броневой, Дмитрий Певцов, –
на сцене даже в "Кушать подано"
заняты одни сплошь "народные".
И два часа какой-то сплошной "amartia" –
не попадания в цель,
словно свальной и принародно творимой групповухи.
Ни одной удачной мизансцены,
ни одного диалога
и сам рисунок актёрской игры
проработан так, чтобы показать, что играют
одних только придурков.
В спектакле нет ни Подколёсина, ни Кочкарёва, ни Агафьи Тихоновны,
нет здесь ни хотя бы питерского сумашествия,
ни самостоятельно прогуливающегося Носа, –
всё нарочито окарикатурено и ходульно,
с расчётом, чтобы зритель остался бы доволен
тем, что он умнее и решительней
гоголевских героев.
Понятно, если бы пиесу так поставили
где-нибудь в Зимбабве,
знамо дело что "русская душа – потёмки",
но российскому-то обывателю понятно,
что у Гоголя за "ломанием комеди"
сокрывается и драматизм, и боль,
и даже трагедия маленького человечика,
жаждущего жизненной перемены,
обновления
и, как это сам Николай Васильевич жаждал, катарсиса.
Удивительное вдруг возникает ощущение,
что Подколёсин, выпрыгивающий в оконце,
и есть тот самый
сокрывающийся за кулисами
"пустой московский бамбук" – сам Мрак Анатольевич Захаров.
Давно мне уже не было столь неловко и постыдно
за два часа его вполне сознательной "игры на понижение" –
с помощью балаганных кривляний
приноровления,
где даже уж насколько кажется прозрачный
гоголевский текст
разжёван с массой вульгарных вкраплений и вставок
для более ясного понимания московитыми Шариковыми.
Гоголь оказался разобранным
на добрую сотню шуточек
всё ниже пояса,
точно это и не театр вовсе,
а очередная одесситская хохма
или журнал "Крокодил",
после чтение какого
приходилось всегда ещё и мыть руки.
Бедный Мрак Анатольевич,
ты первый стал ваятелем
коммерческих спектаклей
и сделал всё, чтобы и свой театр
претворить в успешный бизнес-прожект.
Ты достиг зияющих высот
и влился в кремлёвский бомонд,
очевидно, для него и поставив очередной
и понятный ему
балаган.
Ты как бабочка полетел на злачный огонёк
и оказался предельно выхолощен и пуст.
Тебе кажется, что ты и твой театр ещё живы,
но ты давно уже мёртв...