?

Log in

No account? Create an account
Будьте как боги...
Простите
kalakazo
Дневник Машеньки Башкирцевой,
изданный через три года после ея кончины в 1887-м
в Париже на языке оригинала,
естественно, что на французском,
произвёл на читающую Европу,
как тогда писали, "впечатление разорвавшейся бомбы".
Мужские дневники того времени –
братьев Гонкуров или Льва Николаевича Толстого,
скорее всего, та же "литература",
ея продолжение –
вроде как и взгляд на происходящее из себя самого,
но где само повествование больше смахивает
на признания от первого лица
"литературного героя",
нежели самого автора.
Младой офицерик и в пух и прах проигравшийся Лёвушка Толстой
умело маскирует и тайными знаками помечает
все свои шатания по борделям
и почти ежедневные походы к шлюшкам.
Дневник отца Иоанна Кронштадтского
тоже тайнописью указует
на очередной и практически ежедневный провал
с безуспешным и длившимся всё его житие
борением ещё бурсацких времён
с неудержимой страстью к табакокурению.
Государя Николая Александровича
приучил вести дневник Константин Победоносцев,
но ничего, кроме игры на бильярде,
сыскать там и невозможно.
Мужская суть умело прячет концы в воду,
никогда даже с собою
не бывает откровенной.
В дневнике же Марии Башкирцевой прорывается
явственный титанизм:
вера в собственную гениальность,
алчная жажда славы и бессмертия
и готовность ради них вступить
в борение с самим Господом:
"Я могу создать все своими руками,
и моя страстная, непоколебимая, упорная решимость
может оказаться недостаточной?
Неужели недостаточно того жгучего,
безумного желания передать другим мое чувство?
Полно! Как можно сомневаться в этом?
Я чувствую себя способной на все!"
Во Франции изъяли из своего издания
все ея презрительные отзывы о французиках
и об их мелочности и скопидомстве.
В России были благоразумно изъяты все куски,
где Машенька в душевных метаниях
от коленопреклоненных молитв
внезапно и совсем уже яростливо
переходит к проклятиям Бога.
Как чумой этим дневником бредили
в ту смутную и двоящуюся эпоху
накануне новаго столетия,
всё одно что новым Откровением,
а то и новым Евангелием
нарождающегося мирового феминизму:
"И вот я в роли Фауста!
Мое безумное тщеславие —
вот мой дьявол, мой Мефистофель!"
28 июля 1876 года.
http://brb.silverage.ru/zhslovo/sv/mb/?r=dn&id=6
И Зинаида Венгерова, пожалуй, первая тогда заметила,
что сей дневник Марии Константиновны,
наряду с откровениями Нитше о сверхчеловеке,
и спровоцировал мировой культурный декаданс
с его осознаем творчества
как своего рода чёрной мессы,
инфернальной теургии,
и где сам культуротворец
неминуемо становится Демиургом,
своим искусством пересоздающим
сей падший мир
http://www.liveinternet.ru/photo/velos/post13158935/...

Постмодерн на дворе...
Простите
kalakazo
Бетховен. Симфония №5,
Брамс. Концерт для фортепиано с оркестром №2.
Дирижёр Игнат Солженицын.
Солистка Полина Осетинская.
Филармонический зал
бывшего Дворянского собрания был набит битком
и гроздьями свисал с галёрки
совсем какой-то случайной и хлопавшей невпопад
и то и дело кричавшей "Бис!" публикой,
так что дедульке kalakazo
пришлось вместо директорской (императорской) ложи,
сидеть супротив ея – в ложе артистической,
где тяжело пахло дорогущей Шанелью,
а у соседних мадамочек тилюлюкали,
бренчали, звонили,
выводили "Боже царя храни!"
в ихних сумочках телефоны.
Вот, что дорогие мои, значит "а посмодерн крепчал"
и до чего даже чайниковую публику
может завести правильно в неё вбабахнутый пиар.
Сама Полина Осетинская накануне разразилась
пухлявым томом семейных мемуаров "Прощай грусть",
и полупустые залы
на ея по московитому образцовом
вбивании клавиш в рояль
стали заполняться жаждущим поглазеть
на "жертву аборту"
любознательным народом:
"Быстрее! Еще быстрее! Еще раз, быстрее!".
На четвертый раз у меня заболела рука,
и я имела неосторожность об этом сообщить.
Отец подошел, одним движением сверху донизу разодрал на мне платье.
Несколько раз ударив, швырнул головой о батарею,
протащил по полу и усадил голой за рояль, проорав:
"Играй быстрее, сволочь!"
Я играла, заливая клавиатуру и себя кровью"...
В этих воспоминаниях нет ни слова неправды,
как впрочем и ничего из ряда вон выходящего.
Я бы тоже, ежили бы захотел,
мог написать целую книгу, о том как и мою бедову,
стриженную под нуль, головушку
ломали смычки и выпинывали из классу
вместе со стулом –
что ж в том, для моего круга, удивительного то?
"Сидоров отец порол Сидорова сына
как сидорову козу!"
Артистический мир –
паноптикум из одних сплошных "гениев" и
одновременно "злодеев" –
жил и продолжает жить
за гранью всякого добра и зла,
какого-либо чувства приличия
и всегда изнутри своего мирка
презрительно отзывался о обывателях,
среди которых царит плебейския правила нравственности
и планка психической нормы,
и любое морализаторство по поводу
семейных Карабасов Барабасов с плетью в руке
звучит в том сообществе,
как абсолютное дурновкусие.
Эстетикой и только эстетикой
парирует той мир на всякий моральный вердикт
о самом себе.
Впрочем, про артистных палачей и их маленьких жертв
всё-таки раньше просто помалкивали,
а сейчас трясти грязным домашним исподним
стало делом не только доходным,
но и достойным,
делающим рассказчику честь:
"Отец стаскивал меня с кровати и бил ногами,
крича: ты ничтожество!
Это я тебя создал!
Я гений, а ты никто!
Без меня ты сдохнешь под забором, тварь!
Бездарная амеба!"
Что ж очень похоже на папочку!
Причём сама Полина ещё и добавляет:
"А я ведь самого страшного ещё и не рассказала!"
Надеюсь, что пикатного продолжения
(про то, как папочка Олежек
распинал семилетнюю дочуру на рояле
и с помощью античных педагогных приёмов
стимулировал ея вундеркиндны дарования)
ждать долго не придётся.
Одним словом, господа, "постмодерн крепчал на дворе"...