?

Log in

No account? Create an account
Немилосердный боже
СУПчика хочится
kalakazo
Был Володя по характеру предельно зашорен и закрыт,
на дистанции держался и от актёров и от сродников,
и только с двумя или тремя мог быть предельно исповедален.
Но даже постороннему в его театральном священнодействии,
открывалась его беспристанная душевная боль,
о какой он кричал, точно человек с содранною кожей,
и чудовищной была у него по силе
катарсисная жажда прорыва, избавления:
" Теперь, когда душа моя больна — больна душа моя,
больна, в этом нет сомнения — мне не помогают законы физики,
мне не помогают законы химии и закон исторического материализма.
Вот если бы Бог был, ну не Бог, а хотя бы что-то высшее,
чем законы физики, и законы химии, и закон исторического материализма,
я бы сказал ему: я болен.
И оно бы ответило: это верно, вот беда какая, ты болен" -
так словами Александра Володина он и исповедывался,
точно Раскольников на колени павший на Сенной.
Был Владимир Афанасьевич,
как и все театральные люди вполне искренно религиозен,
но в земную церковь не верил:
кто то из его учителей - Юрий Любимов, а может и Гога (Товстоногов),
ему как то доходчиво и на всю жизнь объяснил,
что "попы распяли Христа".
И в его постановке булгаковской "Жизнь господина Мольера",
где Мольера Володя играл сам,
самодовольный мажордом в кардинальской тиаре,
распинает и его самого: каноны, правила, законы,
и никаких при том милосердия или пощады...

БатюшОк - 2
Простите
kalakazo
Давно уже подметил, что поповское неофитство
завсегда у нас проявляется радикально и ригористично:
непременно это "возвращение к отцам",
к тому что было когда-то непростительно забвенно,
а то и даже кощунственно попрано.
Никониянин поп изначально сознаёт
неполноценность собственной традиции,
её куцесть, точно это и не традиция вовсе,
а пришибленная дворняга
с перерубком хвостом,
а то и купель,
из какой вместе со святой водицей
ненароком выплеснули когда-то и робёночка.
"Больное православье" предполагается срочно лечить,
и на вверенном приходе
только что поставленный батюшОк
прихОжанам предлагает
начать воцерковляться с чистого листа:
"генеральной" за всю жизнь исповеди,
"сухоядения" по понедельникам, средам и пятницам,
супружеского воздержания,
"исповедывания помыслов",
непрестанной Исусовой,
а то и направленной прямиком в сердце
"умной" молитвы.
А в качестве внешних пластырей и наложенния компрессов -
до буковки вытягивание богослужебного Устава,
полный Часослов, в качестве келейного правила,
по три земных поклона на каждом из 250-ти тропарях
великаго канона Андрея Критскаго,
унисон, а то и вовсе хомовое пение.
И чем позже Его Преподобие сподобляется освячённого сана
(до 45-ти, скажем,
просидев в качестве клерка
в научном клоповнике),
тем суровливее бывает и сама аскеза
и беспощаднее, по горькоте и остроте,
лекарственныя снадобья.
К одному такому подвижнику благочестия
я как-то забрёл в желании скоротать вечерок
в соборной молитовке
и заявившись на всенОщною
на три часа опосля ея успешного почала,
полагая, что попаду уже хотя бы
на чтение утреннего ЕвангЕлия.
Но, прислушиваясь к хомовым речатативом,
с ужасом догадался,
что поют они всё ещё стихиры на "Господи возвах"
и то только ещё седьмую из полагавшихся осьми.
А дать обратной ход и сбежать было уже невозможно:
отец настоятель, хищно меня
всё ещё продолжая кадить,
уже и заприметил...
Не стану Вам описывать свои сны на кафисмах
и полудрёму за колонною.
ПрихОжане сидели тоже на принёсённых стульчаках
и перебирали длинные до полу "чётки фарисея".
Служба закончилась в половине первого нощи
и, вбежав в вагон последней электрички
вместе с молоденькой парой,
услышал тоном приговорённого
проговорённое резюме:
"Н-да, ну и попали мы с тобой, Сашуля, в секту отца И.!"