March 30th, 2008

СУПчика хочится

Собственный театр

Никто так не умел к себе актёров зазывать сиреной,
как это делал Володя Малыщицкий.
Он пел и продолжал петь русскую поэзию,
каковую знал наизусть почти всю,
звал он их в запредельныя дали:
"И шпарит и шпарит вёрстами,
но как после этого не остаться?".
Актёр - профессия податливых,
почти что женская,
и каждый в ней,
несмотря на мужланную наружность - душечка,
из какой, как из пластилину,
режиссёру и предтоит сваять,
что - то на его замысел похожее.
Сам режиссёр, даже если он и вправду - гений,
и собственных замыслов у него - громадьё,
без своего карманного театра - он никто.
И сколько вот таких я "гениев" знавал и знаю,
спивающихся по углам,
или разменивающих воё дарование
на запредельно пошлую антрепризу.
И самое здесь пожалуй значимое,
что Володя никогда актёров не переманивал:
не жал там, где сам никогда не сеял.
В 60-х - 70-х он натаскивал любителей,
и его взлёт произошёл
когда в середине 70-х
с мальчиками и девочками и ЛИИЖТа -
будущими инженерами железнодорожниками,
он поехал на международный фестиваль к Ежи Гротовскому
и получил там первую премию.
Когда Володю растоптали и отняли у него всё,
что он своими же руками
и шестнадцатичасовым ежедневным трудоголизмом,
создал,
то он начиная сызнова
подбирал актёров "с помойки" -
изгнанных отовсюду, деградировавших и
почти совсем уже спившихся.
И надобно было видеть, как они,
снова поверив в себя, играли...
СУПчика хочится

Чужой среди своих...

Так и не довелось мне Володю увидеть в неге или покое,
довольным собою или утишённым,
радостливым или счастливым.
Несмотря на всегда окружавших его женщин,
не дано было ему вкусить и от зарниц мещанского быту,
удовольствоваться семейным уютом,
познать радости от реально земного отцовства.
Вечно мятущейся и мятежный,
всегда голодный и внешне необихоженный,
с извечным внутренним разладом с самим собою,
с собственным творчеством
и самой нашей притворнопривременной эпохой.
Так и останется он в моей памяти
скитальцам по горам и пропастям духа...
На третий или уже второй год,
актёры каких он у себя пригрел,
презрительно похмыкивали себе под нос,
когда Володя будучи уже слепым и глухим
вещал о вечном и непреходящем:
"Опять старик лабуду плести почал!"
Мне было бесконечно грустно смотреть
на свору этих маленьких волчат,
и обречённость его горнего одиночества
быть всегда чужим,
находясь даже всегда среди своих...