?

Log in

No account? Create an account
Исключённыя из реквизиту
СУПчика хочится
kalakazo
Восьмидесятые в истории ленинградского театра -
пожалуй самые печальные,
от ощущения что "некуда пойти" и
самые приторные при их внешнем блеске и
как мыльный пузырь,
надуваемой тогда лицедейной помпезности.
Разваливающийся на глазах театр Ленсовета
при Игоре Владимирове,
из какого ушла даже его жена - Алиса Френдлих,
пустеющий театр на Литейном при Якове Хамармере,
ветшание ТЮЗа при последних вздохах Зиновия Корогодского,
и зияющие высоты Александринки -
главного когда то театра страны,
с Софроновско - партийным репертуаром
при Игоре Горбачёве.
Одна из симпатий Горбачёвской юности -
времени его вхождения в роль Хлестакова,
а впоследствии в 60-х - 80-х жена
культурного функкционера при ЦК КПСС,
без обиняков мне рассказывала
как Игорёк ещё студентом в сталинское лихолетье,
чтобы пробиться наверх,
"сдал" и отправил на Колыму
"за анекдотцы в гримёрке"
несколько своих однокашников.
И ведь было это похоже
на самую что ни на есть сермяжную правду!
Народ по привычке штурмовал ещё БДТ,
ибо и слыл по стране Ленинград
городом белых ночей,
разводящихся мостов,
петергофских фонтанов
и всего одного театра,
но самому Георгию Товстоногову уже давно
было ничего в нём сказать.
Гога слыл театральным генералом,
с его посылу отдавало управление культуры
понравившимся ему режиссёрам
в вечную пожизненную кабалу
городские театры,
вместе с крепостными актёрами и актрисами.
От режиссёров требовалась лояльность,
собачья преданность к хозяйскому сапогу
и самое главное - усреднённость таланту,
чтоб не приведи Господь, не затмить самого Гогу.
Товстоногов, как опытный Карабас - Барабас
из закулисья помог выдавить из Ленинграда
Гинкаса и Левитина, Петра Фоменко и Шейко,
а сам со стороны не без восточного удовольствия наблюдал,
как оставшиеся,
всё одно что тарантулы в банке,
поедом ели друг друга:
Зяма (Корогодский) съел Додина и Фильштинского,
Лев Абрамыч Додин сьел Ефима Падве,
Падве отправили съесть Владимира Малыщицкого,
с чем тот и благоуспешно справился...
Уже позже, когда Падве после неудач в Молодёжном
следовавших одна за другой
вдруг заявил всем, что он "должен уйти"
и вскорости и утоп в Фонтанке,
здесь то и обнаружились его Иудины метания:
фантастическое, но объяснения того странного самоубийства,
именно когда "муки совести" в театральном лепрозории
к концу двадцатого веку
были напрочь из реквизиту исключены...

Конокрад
СУПчика хочится
kalakazo
Съеденного в 83-м Ефимом Падве Владимира Малыщицкого
пригрел у себя в БДТ в "королевстве кривых зеркал"
сам Георгий Товстоногов,
причём не сразу, чтобы Володя бы смог вволю помыкаться,
и наконец то догадаться,
что все пути к собственному театру
ему уже вроде как насовсем обрублены.
Гога создал империю собственного имени,
и как то и подобало
у него была своя челядь и свои прихихешки,
умело и хором подхватывавшия его зачастую
садисткие шутачки - прибауточки.
В БДТ даже дружить актёрам полагалось по рангам,
и по мере приближённости к монаршему телу:
"Я боялся его и всеми силами своей души его ненавидел, -
признавался не раз Андрей Толубеев, -
боялся столкнуться с ним на лестнице или в коридоре,
и потому как мышка старался проскользнуть,
как можно шустрее".
В 1986-м Малыщицкий стал на малой сцене БДТ
ставить "Театр времён Нерона и Сенеки" Эдварда Радзинского,
И как снова Андрюша Толубеев вспоминал:
"Именно на репетиции "Нерона",
я впервые так близко увидел,
услышал и кожей ощутил -
что такое неограниченная власть в Театре.
И не на сцене, и не власть актера, даже кумира публики,
а режиссера-монарха".
Хозяин только что вернулся из Америки,
где доктора вынесли ему смертный приговор и
запретили ему курить:
"До нас донеслось только недовольное ворчание,
растерянный шепот и прерванная попытка
некоего оправдания со стороны постановщика,
который через паузу возник перед нами на сцене,
как растерзанное привидение", - а это уже Андрей
пишет о Малыщицком.
Гоге уже давно было нечего сказать,
и первым спектаклем какой он себе присвоил,
был "История лошади" в постановке Марка Розовского.
Совсем недавно издали пухлявый том
с записями окончантельных репетиций Гоги этого спектакля,
но даже профану должно быть понятно,
что жанр театрального мюзикла,
для Товстоногова никогда не был свойственен,
и что у знаменитого спектакля
должно быть хотя бы два автора - соавтора.
В "Нероне" Гога и вообще ничего не репетировал,
а как всё и было у Малыщицкого,
перенёс спектакль на большую сцену...
только уже под своим именем...