April 10th, 2008

СУПчика хочится

Чистейший прелести чистейший образец

Поскольку милая берлинская русскоязычная,
армянского происхождения, писательница Нуно
настойчиво меня просит, чтобы я
не прекращал свой цикл эссе
об старце Григории Лурье,
привожу текст поданный когда то - "Кто это?" - в виде загадки:
" ... сутуловатый ... человечек, ... самоучка ... не робеющий ни перед какой уверткой, ни перед какой ложью: выдумать факт, процитировать место писателя, которого никогда не было, - N и на это готов; скалозуб прежде всего по природе, он готов всегда подшутить над собственными убеждениями, над убеждениями приятелей. Понятно, что в нашем обществе N прослыл гением; это вздуло его самолюбие, сделало раздражительным, неуступчивым, злым. N... ум сильный, подвижный, богатый средствами и неразборчивый на них, богатый памятью и быстрый соображением, он горячо и неутомимо спорит всю свою жизнь, ... нападает, преследует, осыпает остротами и цитатами ... Необыкновенно даровитый человек, обладающий страшной эрудицией ... во всякое время дня и ночи он готов на запутаннейший спор и употребляет для торжества своего ... воззрения все на свете - от казуистики византийских богословов до тонкостей изворотливого легиста ... N знает очень хорошо свою силу и играет ею; забрасывает словами, запугивает ученостью, надо всем издевается, заставляет человека смеяться над собственными верованиями и убеждениями, оставляя его в сомнении, есть ли у него самого что-нибудь заветное ... в несколько восточных чертах его выражается что-то затаенное и какое-то азиатское простодушное лукавство вместе с русским себе на уме".
Самое любопытное, что в этой сдвоенной
характеристике Алексея Степановича Хомякова,
данной ему Сергей Михайловичем Соловьёвым и Александром Герценом,
когда - то безошибочно и первым
узнал себя именно сам старец Григорий Лурье.
Словно дух именитого русского богоискателя,
взял да через более чем столетие спустя
после его преставления "реакарнировал"
в рыжем, богемного разливу,
питерском "мажоре" и возглавителе
клуба православных самоубийц.
Алексей Хомяков "гремел" правда в московских кружках,
и самопиаром не занимался,
психиатрическим коновальством
и раздачей диагнозов направо и налево не баловался,
за самосвятным лжепоповством не гонялся,
да и в писаниях Хомякова нет характерного
для эпатажных трудов Лурье
провокативного "минету духовного".
Питерцам можно нынче только гордиться,
что любовь московитого славянофила к выдумке
у питерского богослова удесятерилась,
в нескрываемый уже ни от кого,
вид харизматичной азефовщины и смердяковщины.
Давно уже убедился, что ничто так не уродует,
не калечит душевный настрой,
не деформирует и неискажает пол,
не придаёт человеческой натуре характер инфернальный,
как именно прелестное следование Православию.
В связи с этим вспоминается письмо Николая Страхова
писанное Льву Толстому о его друге Фёдоре Михайловиче Достоевском:
"Все время писанья я был в борьбе, я боролся с подымавшимся во мне отвращением , старался подавить в себе это дурное чувство, пособите мне найти выход. Я не могу считать Достоевского ни хорошим, ни счастливым человеком (что, в сущности, совпадает). Он был зол, завистлив, развратен, и он всю жизнь провел в таких волнениях, которые делали его жалким и делали бы смешным, если бы он не был при этом так зол и так умен. Сам же он, как Руссо, считал себя лучшим из людей и самым счастливым. По случаю Биографии я вспомнил все эти черты. В Швейцарии, при мне, он так помыкал слугою, что тот обиделся и выговорил ему: «Я ведь тоже человек!» Помню, как тогда же мне было поразительно, что это было сказано проповеднику ГУМАННОСТИ и что тут отозвались понятия вольной Швейцарии О ПРАВАХ ЧЕЛОВЕКА.
Такие сцены бывали с ним беспрестанно, потому что он не мог удержать своей злости. Я много раз молчал на его выходки, которые он делал совершенно по-бабьи, неожиданно и непрямо; но и мне случалось раза два сказать ему очень обидные вещи. Но, разумеется, в отношении к обидам он вообще имел перевес над обыкновенными людьми, и всего хуже то, что он этим услаждался, что он никогда не каялся до конца во всех своих пакостях. Его тянуло к пакостям, и он хвалился ими. Висковатов стал мне рассказывать, как он похвалялся, что? в бане с маленькой девочкой, которую привела ему гувернантка. Заметьте при этом, что при животном сладострастии у него не было никакого вкуса, никакого чувства женской красоты и прелести. Это видно в его романах. Лица, наиболее на него похожие, – это герои «ЗАПИСОК ИЗ ПОДПОЛЬЯ», Свидригайлов в «ПРЕСТУПЛЕНИИ И НАКАЗАНИИ» и Ставрогин в «БЕСАХ». Одну сцену из Ставрогина (растление и пр.) Катков не хотел печатать, а Достоевский здесь ее читал многим.
При такой натуре он был очень расположен к сладкой сентиментальности, к высоким гуманным мечтаниям – его направление, его литературная музыка и дорога. В сущности, впрочем, все его романы составляют САМООПРАВДАНИЕ, доказывают, что в человеке могут ужиться с благородством всякие мерзости.
Можно при (долгом) близком знакомстве узнать в человеке черту, за которую ему потом будешь все прощать. Движение истинной доброты, искра настоящей сердечной теплоты, даже одна минута настоящего раскаяния—может все загладить; и если бы я вспомнил что-нибудь подобное у Д., я бы простил его и радовался бы на него. Но одно возведение себя в прекрасного человека, одна головная и литературная гуманность — Боже, как это противно!
Это был истинно несчастный и дурной человек, который воображал себя счастливцем, героем и нежно любил одного себя. Так как я про себя знаю, что могу возбуждать сам отвращение , и научился понимать и прощать в других это чувство, то я думал, что найду выход и по отношению к Достоевскому . Но не нахожу и не нахожу!!"
http://pathographia.narod.ru/sbornik/T4V1DOST.htm