May 12th, 2008

Простите

Средства сугубого устрашения...

Вопрос духовного просвещения и богословского образования
в матушке России всегда был далеко не праздным
и недаром Василь Васильевич Розанов как - то уподобил
вопрошание о кузницах, где выковалось поповсковское сословие
к вопросам первостепенной государственной важности:
"Если есть местечки,
где русскому сердцу можно ещё выплакаться,
и где его и послушают,
и ещё будут ему сердечно сердобольствовать,
то, дай Бог, революцию мы точно минуем!".
В отличии от сегодняшних гламурных времён -
нашего эйфорийного предстояния на Пиру победителей -
где печалующимся о болезной церковности нашей,
пытаются прежде всего заткнуть рот:
в отношении духовенства - прещениями и запретами,
"извержениями из сана и даже монашества",
в отношении семинаристов - элементарным запугиванием
("хиротонии тебе, голубчик, как собственных ушей не видать!")
или всесторонней зачисткой и повальными отчислениями,
в предреволюционную эпоху о том,
что в нашем "королевстве кривых зеркал" всё не так, как надо,
говорили и писали в церковных изданиях весьма мнозии,
в том числе и архиреи,
среди каковых находились и те,
кто предлагал вообще бурсы -
"эти рассадники афеизма" повсеместно закрыть,
и попытаться начать всё с чистого листа.
Когда мне возражая, говорят:
"А отец Иоанн Кронштадский -
разве не дитятко Духовной Академии на Обводном канале?"
Да это так, но именно во времена тамошней учёбы
троешник и неудачник Ваня Сергиев и
испытал тяжелейшее состояние депрессии
и предсуецидного состояния.
И здесь для меня значимы
уже Парижские воспоминания о пережитом
митрополита Евлогия Георгиевского:
учился он в Тульской семинарии,
и методы, при помощи которых преподавались науки
и поддерживалась дисциплина в родной alma mater»
были изначально порочными.
Спасти бурсака могла только самостоятельная работа,
которой он заниматься не благодаря,
а вопреки атмосфере, царившей в духовной школе:
" Грустно вспомнить, что один мой товарищ... через год по окончании семинарии
приехал в Тулу и, встретившись со своими товарищами,
сказал: «Пойдем в семинарию поплевать на все ее четыре угла!»"
митрополит Евлогий (Георгиевский). Путь моей жизни. Париж, 1947. стр. 25
Совсем младым иеромонасем Евлогия
назначают инспектором во Владимирскую семинарию:
"Я зашел к ректору Тульской семинарии проститься и просил дать наставление,
он сказал: «Семинаристы — это сволочь», — и спохватился:
«Ну, конечно, не все..." стр. 24
Во Владимире семинария была преогромной - 500 студентов:
«Поют хором молитвы, а мне слышится,
что поют не с религиозным настроением, а со злым чувством;
если бы могли, разнесли бы всю семинарию » там же, стр. 84.
Ректор семинарии архимандрит Никон
поддерживал дисциплину в школе
«жестокими мерами: устрашением и беспощадными репрессиями».
Однако дисциплинарные средства,
приносили абсолютно обратные результаты.
Против студенческой солидарности были бессильны
даже самые строгие репрессивные меры.
Противостояние кончилось тем, что весной 1895
семнадцатилетний бурсак,
очевидно воображая себя Раскольниковым,
топором ректору проломил голову:
«Вид крови и зловещие признаки предстоящей расправы ожесточили семинаристов:
они озверели и на следующую ночь чуть было не закололи вилами помощника инспектора» стр. 73
И что же?
А ничего: 75 бурсаков с "волчьими билетами",
напрочь перекрывавшими им в дальнейшей жизни
и церковную и светскую карьеру
были из Владимирской семинарии отчислены,
а виновник торжества Православья - архимандрит Никон
восстав из пепла ещё более ужесточил
средства сугубого устрашения...
стр.76
Простите

Семинарские психотипы...

А вот уже пошли дедульке kalakazo возражения:

"Личные наблюдения - Семинарские психотипы

Любая человеча юная чистая душа, приходя учиться в стены ДШ и сталкиваясь лоб лбом с комплексом запретов-отмычек-отношений-наказаний, что в бурсацкой среде именуется общим понятием "система", не остается равнодушной к происходящему в ее стенах. Первоначально помня заветы, вложенные в душу добрыми книгами и природной церковностью, начинающий семинарист неизбежно изберет дальнейший путь жизни и отношений с начальством в бурсе. Таких путей бывает несколько.

1. Младореволюционный.
При первом же залете или внутриконфликтном столкновении с представителем инспекции, в душе студента-младореволюционера поднимается буря чувств и обиженных эмоций. Пострадавший за дело, или же по каким-то случаям несправедливо, начинает резко видеть все в черном свете. Обида, при отсутствии внимательной духовной жизни, перерастает в явные симптомы рано приобретенного синдрома нонконформизма (как в песне Непомнящего, где "у безродного Вани изо всех дыр пер нонконформизм"). При дальнейшем развитии событий в такую сторону и дальнейшем убеждении в правильности собственного пути, студент-младореволюционер представляет себе Систему как чрезвычайно враждебное человечеству явление, в котором все поставлено для того, чтобы убить и задавить психику студента. Симптомами приобретенного синдрома нонконформизма является постоянная меланхолия, чрезвычайная пафосность, желчность в общении и употребление алкоголя. В итоге студент-младореволюционер или отчисляется из семинарии по причине каких-либо дисциплинарных нарушений, либо на 3-4 курсе озабочивается другими проблемами (семейного положения и скорой хиротонии, например) и забывает про свой пропахший пивом протест. Из таких студентов часто выходят неплохие поэты и творческие люди.

2. Конформистский.
Студент-конформист не представляет себе Систему как нечто злое, но добровольно и усердно несет семинарские послушания и добросовестно переносит прещения от начальства. Тип такого человека - спокойный, уравновешенный, к алкоголю тяги не обнаруживает, иногда может переступить некоторую грань в отношении семинарского устава, но потом кается за нарушение . Подобные студенты успешно проходят обучение в семинарии, заканчивают ее достойно, по выходе из стен ее становятся учеными или пастырями. Для них понятия Системы не существует, равно как и не существует понятие неписаной свободы, потому что они уже в стенах ДШ чувствуют себя свободными людьми, находящимися в своей стихии.

3. Суперконформистский.
Студентов этого типа обычно не уважают и не переносят все вышеперечисленные классы. Иногда юного бурсака может покорить яркая личность какого-либо представителя инспекции и он начинает всецело подражать ему. Иногда некий ультраправославный паренек, попавший в стены ДШ, в кулуарных разговорах, касающихся темы Системы, становится всецело на защиту порядков оной. Людей этого типа отличает повышенная холеричность, усердное трудоисполнение возложенных послушаний, пресмыкательное отношение к представителям инспекции - людям зачастую весьма нечестным. Студент-суперконформист может вполне стать доносчиком, причем не волноваться за свою судьбу - в семинариях рукоприкладство запрещено категорически. Итог - или обеспеченное кресло дежурного помощника, или же полное излечение от приобретенного лизоблюдного синдрома на 3-4 курсах, как и в слчае с младореволюционерами. Впрочем, к суперконформистам Система сама испытывает стойкое отвращение и часто не стыдится это говорить вслух.

Я глубоко убежден в том, что семинария не портит человека, а только раскрывает в нем его скрытые качества. Если они изначально благие и человек уравновешен и спокоен - он таким и останется, и возрастит добрый плод. Психические же и духовные отклонения, наследственно приобретенные болезни души и духа при отсутствии лечения дают свету новое поколение спившихся интеллигентствующих поэтов и дворников. Никто в наше время из духовно прокуренных бурсаков не сомелится взять в руки револьвер и пробовать стрелять в обидчиков. Максимум, на что они могут быть способными - возомнив себя великими героями и Александрами Космодемьянскими, заводить, еще учась, позамочные ЖЖ и горько плакать на их страницах от бессилия и изрыгать проклятия, наливая себе при этом под одеялом трясущимися руками стопку водки или бегая тайком от инспекции совершать героические подвиги в виде залазанья на чердаки и курения в небо по ночам...
Сильные же люди не позволят себе опуститься".
Простите

Век воли не видать...

В постхрущёбные времена,
после закрытия семинарий в Киеве и Жировицах,
на советском пространстве оставалось всего три семинарии.
Считалось, что в Одесской бурсаки работают
(пашут в патриаршем саду),
в Загорской - молятся, а в Ленинградской - учатся,
что в Питере всегда считали недалёким от истины.
Хотя во всех этих "закрытых" учебных заведениях
присутствовал вполне старый и традиционный подход:
зубрёж, долбёж и ковыряние в носу.
В первом классе практически наизусть вызубривали
"Катехизис" Филарета Дроздова,
заучивали таблицы последования богослужения:
буднего, полиелейного, воскресного, праздничного, постного,
со всеми их возможными изменениями,
и "чтоб от зубов отскакивало" зубрили
до мельчайших подробностей
географические названия Израиля и Синайской пустыни,
Пятикнижие, Второзаконие и Книги Царств.
Также зубрили и церковнославянский:
отдельно друг от друга заучивая
приставки, основы, суффиксы и окончания.
Один из профессоров выросший
в бандюганском районе Измайловских рот,
из Троице Сергеевой бурсы отчисленный в 60-х
за то что от лампадки у преподобного Сергия прикуривал,
бурсаков утешал так:
"Представте, что каждому из Вас дали по четыре года лагерей,
Много это? Да ерунда! Зато потом - век воли не видать - свобода!"
Никто учащихся не учил думать,
да и думать то вовсе не полагалось.
Помню как "сочинение" по Ветхому Завету
одного незадачливого первоклашки
разбирали на Учёном Совете:
ему грехопадение Адама и Евы
пришло в бедовую головушку раскрыть не через
механичныя формулировки
слизанные из Макарьевой Догматики,
а через богослужебные тексты:
в тетрадке стоял жирный кол,
и предупреждение: "Если ещё раз подобное повторится, то..."
Дисстанция между учащими и учащимися
держалась на расстоянии "вытянутого кулака",
и сама возможность задавать дополнительные вопросы
преподавателям после их лекций
находились под строгим запретом.
В каждой бурсе были свои "три великих усыпителя":
при первых же словах начатой лекции
всех неимоверно тянуло в сон.
После новозаветных лекций отца Георгия Тельписа,
пробуркавшись студиозы соглашались с собою только в одном:
после таких лекций точно можно веру потерять.
Хорошим тоном у профессуры
считалось вовсе не готовиться к читаемым лекциям,
(за совсем редчайшим исключением вроде архимадрита Ианнуария,
или несколько уже позже, иеромонаха Вениамина Новика).
Знаменитый литургист Николай Успенский
разложив листы конспекта ещё конца сороковых,
почти дословно списанного с Дмитревского,
начинал их несколько запинаясь и
и заунывным "эканьем" вытягивая паузы
подслеповато всматриваясь в машинопись
малочленораздельно зачитывать.
Когда на одной из лекций он уже в третий раз
продолжал зачитывать всё один и тот же листочек,
в сонной аудитории началось пробуждение:
"А, вот видите, как настоящее богословие то пронимает!"...