May 30th, 2008

Пиллигримство

Кочан капустный...

Беседа со старцем в нашенския окаянныя деньки -
всё одно как сводки с передовой,
с огромного полю бою, откуда раненных уже не выносют,
а пристреливают, как загнанных лошадушек -
нет просвету,
в какой бы выглянуло солнушко и
согрело бы на том диком юру,
посреди всеобщего одичания,
нашенския со старчиком окоченевшия души.
Из Владимиру те сводки совсем безрадостныя:
Евлогушка окружил себя жидами,
целиком владыченьку захлестнули - опутали масонские сети,
и с кем в сию минуту из окружения он поговорит -
с тем полностью и соглашается,
ту сторону и принимает:
"А Ваш то Карабас Барабас и морда жидовская не в том же ли в маразме?" -
"Митрополит Владимир - караим же,
сколько раз тебя поправлять - караим!" -
"Хрен ведь редьки не сладше то!" - вот, други мои,
налицо свидетельства старчиковой прозорливости,
и про то что в Питере говорят шопотом,
старец озвучивает, точно рубит качан капустный:
"У Вашего давно ведь вместо головы - солома,
и даже на службах у Казанском,
стоючи у престола
временами забывает кто он и где это он находится!".
И я глядючи из окошка на толпы поджидающих
явления старцево народови,
начинаю догадываться о тамошне всеобщем душевном мандраже:
не суть ведь ответит старец на поставленное вопрошание,
или вовсе пропустит мимо ушей,
страшнее ежили пробуравит толпу ядовитым поглядом,
и скажет с печалованием великим:
"Господи и как тебя земля то ещё носит?",
и сожмутся все те душеньки и
яко зайцы от страху вострепещут,
ибо как только Господу и небесным ангелом его,
старцу - ангелу земному всё ведь наше тайное
до самых закромов ясно и ведомо,
как самый Божий день...
Пиллигримство

Скрижали Завету...

Нет повести печальнее на свете, друзи мои,
мои милостивыя сопечальники и премилостивые сорыдальницы,
чем повесть старцева о Аннах и Каиафах,
возседающих прегорделиво и поныне на седалищах Моисеовых,
доселе Христа распинающих -
этих главных врагах и супротивниках Церкви Христовой.
И трость моя - трость скорописца дрожит от того улицезренного
потрясенья небесного эфиру,
и гортань моя изсше,
а язык мой немотсвующе прельпе
изсохшей гортани моея.
Убогость моего дарования и в общих чертах невозможет
поведать о тех громовержных старцевых филиппиках,
вызванных при одном только упоминании
о наших дорогих и всеми любимых владыченьках.
От тех филиппик и храмина наша потрясеся,
и само Боголюбово чуть не разседеся.
Хоть и ветох годами, и немощен в силах,
но оказывается жив ещё старец курилка,
и неперевёлся порох в евойных пороховницах -
вот что чудодейственно творят наши деспоты
с любым, умудрённым печальствованным опытом, пастырем.
Есть конечно целая генерация архирейских абожалок,
кои кочуют вслед за Его Высокопреосвященством
из собора в собор, из храму в храм,
из города в город,
из веси в деревню,
и из деревеньки в новую весь,
всегда споспешно присутствуют,
когда владыченька огнепоклонствует
перед очередным огнём вечнующим,
и сами как истинныя огнепоклонницы,
огню тому же вослед за владычным аввою своим и низко кланяются.
На самих службах они по обычаю стоят у самой кафедры,
из за этих самых мест "под солнцем"
ещё и толкаясь, пинаясь, и отдавливая
в истово молчаливой борьбе,
друг дружку каблуками.
Для духовенства же участие в службах архиреовых -
как вид прилюдного "снимай штаны",
как свист шпицрутенов и экзекуции на плацу,
как в "После бала" у Льва Николаича,
правдоть в алтаре,
а не на генераловой конюшне.
С губернаторами и олигархами епископ
бывает токмо воплощением самой любезности,
одной распластавшейся в медвежачьем книксете "Божьей милостью"
и их жёны буквально млеют от столь
вельего количества патоки и сахару,
кои поделив на удельный вес
любого светского царедворца,
можно было бы с преизбытком разумножить
на всю государеву думу.
Другое дело попы - холопья с гнутыми выями и
выставленными напоказ чубами,
кои деспоту с утречка так и чешутся руце
так и потягать, потягать для острастки.
Немая сцена на соборной паперти:
двадцать попов вытянувшись в струнку,
и у распростертой влоть до проезжей дороги
ковровой дорожки,
с какой староста шугает запоздалых прихожан,
глядючи друг на дружку "с велией братскою любовию",
под набатной колокол дожидаются
деспотскаго лимузину.
Стоять приходится и на продувном ветру,
и при накрапующем косом дождике,
и в слякоть и в снег,
и десять минут, а то и все двадцать,
а то и пол - часа - владыки, знамо дело,
не запаздуют, оне - задержуются.
Мандраж в поповско заячих душах нарастает,
и под весёлый пасхальной перезвон,
все они "не глядючи" ,
косым только взором с тревогою и наблюдают,
за выгружамой церемониально
архиреовой сволочью,
восьмипудовой владычней тушею:
в настроении он али нет,
не расстроили ли его вконец утренним звонком
нечистыя из Чистого переулка,
спалося ему или неспалося вовсе,
не снилися ли ему кошмары
(почётна ссылка в Грозный),
и как больственно евойной святости
вкололи в лядвию порцию инсулинову,
и главное на целовании креста врежет
кому- нибудь, слава тебе Господи, одному
("Ты как крест целуешь, гадёнышь!").
Али чуть опосля достанется уже всем на орехи - после Херувимской -
на диаконской хиротонии,
или уже после Евхаристичного канону -
на хиротонии поповской:
Его Высокопреосвясченство в ознаменование снисходящей
на проручествующего благодати,
почнёт наконец - то кидаться митрами и чиновниками,
кадилами и скрижалями Завету...