June 23rd, 2008

Пиллигримство

Кузькина мать...

Пока старец наш уговаривал деспоту Динамита
явиться на суд Сенедрионов,
и изобличить по пунктам,
их лукавнующее блядословье,
дедулькин-поскакулькин всю нощь напролёт
строчил для деспоты,
энту самую, должную вконец ославить его,
тронную речь.
О, сколько гневу и плачу на реках Вавилонских,
сколь громов и метательных молний,
сколько margaritas, в смысле бисеру,
наметал я пред советом свинорылых:
тут тебе и местничество,
и повальная сверху донизу симония,
и рыба основательно подгнивающая с головы,
соборный нарциссизм,
головокружение от "миссионерских" успехов,
и апокалипсныя зарницы
починающего уже свирепеть,
от лютой ненависти к клиру,
подзаборного быдла и хулиганской черни.
Но когда дедулькин зачитуя столь огневой шедевр
самолично ещё и демонстрировал,
как должно в протяжной паузе
и не дожидаясь сановных аплодисментов,
стягивать деспоту правый сапожок,
и стучать им гневенно по кафедре:
"Я покажу Вам кузькину мать!"
Как сам Динамитушка вдруг толкнув старчика у бок,
охнул: "Ты посмотри на ево багровую ряху:
так это ведь и не дедулькин kalakazo вовсе,
а сам самолично смоленский кудеяр - обаятель явилси,
под евойнай личиною мерзкаю,
секреты наши выведывать!" -
"Точно!" - выкликнул старец,
зыкнув так, как это должно делал Иванушка Грозной,
сажая провинившегося болярина
на подожённу бочку с порохом.
"Да я же братцы свой, русский!" - давая дёру,
успел только выкрикнуть поскакулькин. -
"Я покажу тебе "свой", чухна ты смоленская!"
Так "делать ноги" и "задавать стрекача"
дедулькину уже давно не приходилося,
а созади по пятам
уже за монастырскими даже стенами
бресткокрепостного Боголюбова,
за салдафоным топотаньем,
посвистували норовившия его гвоздануть
старцева нагайка и деспотно усменнай ремнище...