June 27th, 2008

СУПчика хочится

Самоедство...

В 60-х Фёдору Углову казалось,
что мы отстаём от западной хирургии,
на лет десять, от силы - двадцать.
В 70-х он стал догадываться,
что мы отстали от них уже навсегда...
Он первый в СССР,
на допотопном оборудовании,
стал пересаживать больным новое сердце.
Вслед за американцами можно было кричать
о возможности достижения физического бессмертия,
но больные с новым сердцем жили совсем недолго,
да и то - это была скорее не жизнь, а сплошное мучение.
К тому же, советская хирургия всегда была похожа
на перестроечных времён
прилично одетую старушку,
побирающуюся в переходе - хроническая нищета,
отсутствие оборудования,
нищенские зарплаты у докторов:
"Государство, где поломойка получает больше, чем врач или учитель -
обречено на самоуничтожение", -
сказано им было уже тогда,
причём диссидентом Фёдор Григорьевич никогда не был,
но напротив - всегда оставался человеком Системы,
ея номенклатурным винтиком и академным клерком.
Но те слова его оказались для эССээРии пророкными.
В 80-х, уже по возрастным ограничениям оказавшись не у дел,
на положении "консультанта" в 1-ом Медицинском,
он к этой самой провинциальной медицине
и стал терять интерес.
Хирургия всё более походила
на коммерчески раскрученный
вид запредельного шарлатанства.
И, особенно, доставалось от него академику Святославу Фёдорову,
с его глазной хирургией:
"Законченный мерзавец, втюхивальщик и полный шарлатан!"
А сама советская "перестройка" фактически оказалась
государственным свёртыванием
самой медицины по существу.
И до какого унижения следовало тогда дойти,
когда в конце Горбачёвской эпохи,
академик, попросив у себя в институте ваты, услышал:
"А у нас ни ваты, ни бинтов нету:
вата и бинты нынче дефицит"...
СУПчика хочится

Концы с концами...

Перестроечные реформы обобрали
всех советских обывателей,
весомо задев даже и тех,
кому вовсе было нечего терять,
но особенно хлестанули по академической корпорации -
белой кости в советской номенклатуре.
На зарплату академика
можно было содержать домработницу и кухарку,
в качестве довеска полагался персональный автомобиль
и личный шофёр.
Так вырабатывался образ и стиль барской жизни:
лимузин привозил к одиннадцати с Комаровской дачи
академического барина в собственный институт,
где в людской его мог дожидаться
целый секритутный гарем.
Всех их, как мне помнится, волновало собственное
"сексуальное здоровье",
и, сидючи на доморощенных стимуляторах,
они могли себе позволить маленькие барские прихоти,
даже когда им перешагивало уже на девятый десяток.
В самом начале девяностых
этому вольготному образу жизни
пришёл доблестный конец,
и среди сановного барства
слышался горестной переполох:
раньше они жили, фактически, уже не работая,
а сейчас приходилось находить работу,
чтобы жить и сводить хоть как-то
концы с концами...