July 10th, 2008

Пиллигримство

Моральный урод...

Печальственно, друзи моя, после стольких дедулькиных стараний,
показать Вам живых людей,
а не ходульных и залитых сиропом,
слышать очередное брезгливое "Фи!" и
поскакульна разфренд
очередным десятком высоконравственных
адептов сегодняшнего православия.
И там где для меня очевидна
живая душа и настоящая народная поэзия,
им видится почему то только одна "грязь"и "омерзительный разврат".
В совковые времена сторонниками "высокой советской морали",
сколько мне помнится были
те у кого "рыльце и пребывало в пушку":
стукачи и осведомители,
журналисткие проституты и литературные шлюхи,
непросыхавшие от групповухи, комсомольские вожаки,
и околоцерковныя дамочки,
с подчас шестнадцатью абортами за плечами.
Мой приятель проработавший всю жизнь
над оружием массового уничтожения,
и создававший детския игрушки,
разрывавшиеся в руках,
и мыло, съедавшее сому до костей,
кои должны были разбрасываться среди противника
после атомной атаки,.
для "зачистки" территории от оставшихся в живых,
тоже был человеком,
державшимся исключительно высокоморальных принципов
и верившего в свою незыблемую "порядочность".
В последние десятилетия появилась
ещё уникальная генерация церковных "конвертов",
которые живя в раздолбанной и разворованной стране,
со спившейся и деградировавшей деревней,
мужским населением во многих уголках,
на восемдесят процентов отсидевшим и
прошедшим через лагеря,
армией, в какой в мирныя вроде как времена,
потери в "живой силе" в десятки раз больше ,
чем у американцев в Ираке,
системой следственных изоляторов,
где до сих пор выбивают показания
рукоприкладствои и пытками,
бесчеловечной системой исправительных лагерей
и обезбоженной медициной,
почему то верят, что остался невредимым
и неподверглся порче
такой святой оазис,
как православная церковь:
и люди там какие то другие,
и монаси там святые,
и батюшки там такие особенные,
что даже в туалет не ходют,
а ежили и там посиживают,
то непременно с "Исусовой молитвою",
и беспристанно чёточки перебирая,
за мир молясь и своих чадушек духовных.
И какой шок у них случается,
когда вдруг обнаруживается,
что духовенство "тоже люди",
с теми же, а порой ещё и большими,
человеческими страстями,
падениями, профессиональным пьянством,
а порой и скотским непотребством.
Ничего не знаю более соблазнительного,
как так и неопубликованные доселе
дневники Иоанна Кронштадского.
Вот уж кто кто, а "порядочным" точно не был:
тут тебе признания в приступах безудержного гневу,
презрение к интеллигенции,
безудержная злоба и травля Льва Толстого,
животная ненависть к "жидам",
тщеславие и поповская "мания величия",
любовь к павлинным облачениям,
обжорство до колик и опивство,
жадность к деньгам и
непристанный его одолевавший дух
ещё большего стяжательства,
и неспособность совладать с элементарным грехом
плотской нечистоты - курением:
так отец Иоанн до конца дней своих и дымил, как паровоз.
Прочитав пол сотни страниц этого дневника,
можно тоже с брезгливостью возмутиться:
"Да какой же он святой, он же самый настоящий моральный урод!"
Однако святость вовсе ведь не в безгрешности заключается,
а в силе пред Господом покаяния,
и умении смиренно миловать и покрывать грех другого...
Пиллигримство

Какого рожна...

Беседуем, как это и принято в поповской среде,
неторопно в отцом ректором:
выцветшия глаза, усталой погляд,
как это и бывает со всё
тянущими лямку честными служаками,
какие и оказались случайственно
вроде как не "на своём месте",
и с тех пор за него так усидчиво всё и цепляются;
и точно как в "После бала",
со своими - несколько прямолобо хамоватого,
но распашливо - "сама любезность" -
при чужих и невесть откуда взявшихся
далёких "соглядатаях".
Поповство, как педагогика - всё таки больше искусство,
но что поделать, ежили у большинства из них
это смахивает на портняжное ремесло.
Да перегорел батюля, и ничего в нём не осталось,
от того жеребцового молодца,
какой двадцать лет назад,
в эпохальной сваре между двумя Валентинами:
деспотой Володимирским и Суждальским архимАндритом,
и выбрыкивал в сторону суждальцев
из под русской рясы
длинноножныма копытами,
с оглушительным зыком:"Я каратист, я каратист!"...
Говорим о "племени младом и незнакомом",
выдолбанном своими нинфетныма мамочками,
на миссионерско глянцевом гламуре,
и уже как два десятилетия
и издаваемых церковных журналах:
тишь в них да Божья благодать,
а как попадают эти мальчики
в настоящую бурсацкую среду,
да царковну "дисциплину",
так сразу от них и выкрики доносются:
"Мамочка, и куда же я то попал?"
"Хлипки стали то ребятки, ох как хлипки -
наше поколение куда,
как стойче то держалось,
супротив церковных реалий,
а нонешнее и сыпится почти что сразу в одночасье:
кто с депрессухой, кто с суицидом,
а кто просто с пиянством невпроворот,
и самое главное - никто потом и поповства
принимать уже не хочет,
а мне владыченька всё пендюлей навешивает:
на кой рожна Вы мне сдались?"...
Пиллигримство

Невыученныя уроки

Сегодняшняя владимирская бурса
ещё ждёт-с своего бытописателя,
зато нравы бурсы во Владимире дореволюционной
расписаны цветисто, не жалеючи красочек.
Наезжали в неё детки сельских священников -
тихие и богобоязненные мальчики.
Однако проходил годик-другой
в стенах "училища благочестия",
и от прежней набожности
не оставалось в них и следа.
"Поступали - крошки, девятилетние мальчики.
Их привозили из теплого семейного гнезда - в казарму.
Какую бурю они, бедные, переживали!
Их распределяли по койкам (в одном дортуаре человек по сорок)...
Приезжали они нежные, сентиментальные, доверчивые -
и переживали, каждый по-своему, настоящую драму…"
Евлогий Георгиевский, митр. "Путь моей жизни", 1994. - С. 51-52.
Маменькины сыночки на глазах дичали и зверели
и уже с лет двенадцати начинали прикладываться,
пить горькую, курить и гутарить по-латынски одновременно.
"Курить у нас, во Владимирской семинарии вообще запрещалось,
но все учителя знали, что семинаристы курят.
В иную перемену от табачного дыма в уборную войти было нельзя.
По комнате плавали сплошные тучи сизого дыма,
и никакие форточки не успевали его вытягивать"
священник В.Е. Елховский М.: Отчий дом, 2004. - С. 471
Пьянство в поповской среде пороком не считалось:
пили их отцы, пили преподаватели.
Отец Сергий Булгаков горестливо вспоминал,
как от пьянства сгорел его отец-священник
и два родных братца, пошедших по папенькому пути.
Бурсацкие загулы к ночи нередко переходили
в визитацию к красному фонарю:
"Очень нередко совершались и путешествия из общежития
«в ночную» на окраину города в разные притоны.
Цинизм был так развит среди тогдашних воспитанников,
что не только разухабистая матерщина
считалась среди них совершенно естественной,
но «ночные путешественники» нимало не стеснялись
во всех деталях описывать на другой день
все свои ночные похождения и приключения"
Чуков Н., прот. Мои воспоминания. -
Часть I. Детство и годы ученья (1870- 1899).
Машинопись. - С. 47
В Николин день, 9 мая 1895 года, 17-летний бурсак выждал,
когда ректор Владимирской семинарии
архимандрит Никон после обедни
ушел в свой цветник,
воспользовавшись мгновением,
когда тот наклонился над клумбой,
подбежал – и с размаху ударил его топором по голове...
Размахнулся вторично: топор сорвался, в руке осталось топорище...
Клобук оказался "шлемом спасения" -
Никон отделался сравнительно легкой раной.
"Одни ругали начальство, другие – семинаристов.
Кто-то кричал: "Бей!". Возбуждение росло...
Пришлось пригнать солдат, жандармов...
Вид крови и зловещие признаки предстоящей расправы
ожесточили семинаристов:
они озверели и на следующую ночь чуть было
не закололи вилами помощника инспектора... "
Евлогий Георгиевский, митр. "Путь моей жизни", 1994.