July 11th, 2008

СУПчика хочится

Фальшивый купон

Духовные семинарии, в отличии от любых других учебных заведений,
мне кажутся своего рода "минами замедленного действия":
из бурсаков они утюжат послушливых и покорливых,
задавливая в них искорки "живой жизни",
выпекая как на поточной линии,
понявших и принявших "правила игры",
не детоводителей ко Христу в маленьких церковных общинах,
как вроде то и потребно,
а ремесленников соборного конвейеру.
А из пускай и из немного процента,
озлобившихся и потерявших веру
именно в семинарии ,
и калибруются истовые Джугашвили,
пламенныя революционеры, бунтари
и возмутители общественного спокою,
возможно уже скорого будущего.
Но это участь немногих,
а так вместо бойких
"лидеров" народно просветительского фронту
зачастую видишь,
лишённое всякой инициативы
стадо анемичных коров,
коим вроде как и всё уже равно:
на выпас их отправют, али на бойню.
На Староневском бурсака сразу и вычислить можно,
по особливой его уже, на лице прописанной,
затюканности и замордованности.
И когда этим флегматичным коровушкам говорят
о почти поголовно обезбоженном народе,
где ещё вроде как кроме иеговистов,
и не начинал духовное "сеяние",
и про то, что они то и должны стать его просвещенцами,
то появляется вдруг взгляд у всех,
точно это и не "миссионеры" вовсе,
а молоденькие бычки,
недоумённо набычившись посматривают,
на новыя ворота.
Да и сами бурсаки свободы, т.е. "нового прихода",
где часто вместо храма одни только стены,
боятся как полымя,
а сами мечтают быть шестым или восьмым -
сбоку припёку - в тёплом городском соборе.
Харизматы да младостарцы разныя в семинариях,
как правило очно не обучаются,
иначе бы их склонность к чудотворениям
вскорости бы задавили.
И семинарское образование хоть и считается "высшим",
но любой его получатель
всегда испытывает острейшее чувство неполноценности,
перед любым университетским образованцем.
Хоть и надули бурсацкую пятилетку древними и новыми языками,
философией да психологией,
но какой семинарист вертя дипломец в руках,
не понимает, что это не более,
как самый натуральный "фальшивый купон"...
Пиллигримство

Как же это иногда, всё Господи, просто...

После покушения на ректора Владимирской семинарии в 1895-м,
её инспектором назначают 27-ми летнего иеромонася Евлогия Георгиевского:
"Расправа с семинаристами была суровая. Убийцу посадили в сумасшедший дом (через несколько месяцев его выпустили), 75 семинаристов исключили: одних – без права поступления в какое-либо учебное заведение ("волчий паспорт"); других – с правом поступить в другую семинарию (в их числе был ныне блаженнейший Дионисий, митрополит Православной Церкви в Польше)...За этой пыткой моей последовала другая: просьбы, слезы, рыдания родителей, провинившихся учеников. Знаешь, что исключение из семинарии для семьи ужас, слезы... – и в растерянности недоумеваешь, что сказать какой-нибудь бедной диаконице, издалека притащившейся в город, когда все ее мольбы и плач напрасны...
Хотя я был лишь исполнителем чужих постановлении, а недоброе чувство ко мне у родителей и учеников все же возникало. "
http://www.krotov.info/acts/20/1900/eulo_06.html#88
Удивительный то по человечности голос будущего митрополита,
пускай и непрописанное, а только выговоренное его слово,
исполненное удивительной для тогдашней
делающей карьеру младости,
интонации горемычного "винтика в системе".
чужеродной состраданию и даже совсем обыкновенному состраданию:
"Горе мне: что не хочу то делаю!".
С изумлением перечитываю о тогдашних его,
вопреки системе деяниях:
"О.Никон мне доказывал, что всему виной старая, скверная закваска, гниль, которая проела семинарские порядки. По мнению о.Никона, надлежало приняться без промедления за выкорчевывание зла...
Общий контроль над семинарией был в ведении местного архиепископа – преосвященного Сергия (Спасского). Это был муж умнейший, ученейший, доктор богословия, иерарх Филаретовской формации. Он пошел в монахи, тоже потеряв жену, и в молодости, кажется, страдал нервным расстройством; последствиями болезни остались странности, неуравновешенность, крайняя недоверчивость. Не злой, но ненормально подозрительный, он считал железную дисциплину единственно действенным педагогическим методом и причину всех бед видел в недостатке строгости.
– Не распустите мне семинарию. Будьте строги! – говорил он мне и заканчивал тоже строгим предупреждением: – Если вы мне ее распустите, вы потеряете службу.
Он никому не доверял – ни дальним, ни близким, ни начальству, ни подчиненным. Всюду видел злой умысел, козни, тайное недоброжелательство. Этим объяснялась, вероятно, и его нелюдимость...
Мне хотелось внести в юные души луч света, их согреть, возбудить любовь к добру. Приходилось действовать осторожно: дети чутки к малейшей несправедливости, их обижает пристрастность. Надо было внимательно относиться к каждому своему шагу, каждому слову; быть щепетильно справедливым; выработать в себе такт. Иногда случалось, что грубому прощаешь больше, дабы его приручить, а кроткого, нежного мальчика, если и приласкаешь, то крайне сдержанно во избежание нареканий, что у тебя есть "любимчики". Нужно было находить какую-то меру и в строгости, и в мягкости. Я отнимал водку у семинаристов и строго им выговаривал, но без огласки...
Под влиянием тяжелых воспоминаний детства озлобленные сердца, исковерканные характеры, страстный, слепой протест против окружающей жизни – вот с какими душами приходилось иметь дело. Случалось, в семинарию поступали неиспорченные, хорошие мальчики, но как быстро они подпадали под влияние старших товарищей, усваивали их вкусы и нравы, заражались революционными идеями... И все же в глубине их юных душ таилось стремление к добру. Я понимал, почему они хватаются за Успенского, Златовратского... В нелегальной литературе они находили удовлетворение потребности, хоть в воображении, прикоснуться к какой-то справедливой, светлой жизни. Скрытую сложную причину их настроений я улавливал, моя жалость ею и объяснялась. "
http://www.krotov.info/acts/20/1900/eulo_06.html#88
Как же это иногда, всё Господи, просто...