August 5th, 2008

СУПчика хочится

Исаич

Вспоминаю, что "роль личности в истории",
брежневского застою истматом,
сводилась до положения шпунтика - винтика
в хорошо сработанном механизме:
самому (всегда маленькому) человечику
отводилась роль обезличенного кирпичика,
положенного в основание строившейся тогда
и досязающей "до небес",
богоборно вавилонской башни.
Взрощенный пробирочно "gomo sovetikus",
в роли шпунтика конформистки и лавировал
в положении того же самого "зека",
между Сцилой и Харбидой жизни по лжи
в той самой гигантской "большой зоне":
все "против", но все почему то голосуют "за".
Мы и являлись для мира "знамением пререкаемым":
как не надобно было бы вовсе жить.
И безо всякого сомнения, как и Карфаген,
сия богохульственная гордыня
должна была стать уничиженной,
а самой башне надлежало превратиться в руину,
хотя бы во имя возвращения достоинства
попранной личности.
Живыми среди совковых симулякров
казались всего несколько человек,
и самым живым из них и был "Исаич".
И вопреки законам обезбоженных философем
Александр Солженицын всё одно,
что архимедовым рычагом
и перевернул сей злокозненной мир.
А точкой опоры для сего крушения явился,
огнепалимый, струящийся со страниц "Архипелага",
пафос Евангельской правды.
Маленькая книжица Евангелие,
свалила когда то Вавилонскую блудницу - языческий Рим,
и "умер великий Пан",
и как писал когда то Алексей Лосев:
"Христос пробил брешь в,
демонами водимом, язычном сознании,
и вызвал к бытию человеческую личность".
Божья правда сломила и здесь
дух целой "империи зла".
Однако последния два десятилетия,
Солженицын одной живой личностью
на всю страну и оставался:
смертушка советского Пана,
так и не пробудила,
в скроенном по конформисткому лекалу,
"новом человеце" христианской личности.
Исаич набатно звяцал
к пробуждению нашего "сонного царства",
но его звацание так никто и не расслышал...
СУПчика хочится

Буду выть как шакалы...

Уход Александра Исаевича Солженицына является
и присноблаженной кончинаю той самой
великой русской литературы,
с ея профетическим даром "глаголом жечь сердца людей",
и местом под солнцем,
какое на Руси святой,
должна была бы занимать
наша православная церковность.
Из далёкого эмигрантского Парижу Николай Афанасьев,
взираючи на в рабьем зраке,
Велиару кланяющуюся эСССэРию,
писал с надеждою:
"Нет в руках советского человека святаго Евангелия,
и слово Божие там под строжайшим запретом,
зато есть великая русская литература,
с ея "богоискательным" пылом,
где как в осколках разбитого зерцала,
рассыпаны крохотки Христова учения".
Сам ведал и знавал образованцев пришедших в Церковь,
после единой нощи проведённой за чтением
самиздатного, с размывшимися буквицами, "Архипелага":
то была ведь не просто "литература",
а потрясение самих миросозерцательных основ,
исходом за рамки обыденной "белетристики",
больше чем сама "литература",
сломом перевёрнутой совковой "пирамиды ценностей",
где ея вершками были одни токмо "зияющие высоты",
и возвратом к той идеалисткой пирамиде,
какую венчал сам царствующий не от миру сего, Господь:
"Буду рыдать и плакать,
буду ходить как ограбленный,
буду выть как шакалы,
и вопить как страусы".
(Михея 1, 8)
А ведь уже за одно это
неугомонный, колючий и ершистый,
всегда "неправильный и неоднозначный",
и местами, по пророчески, злой "Исаич",
достоин когда - нибудь
от завсегда молчаливой Церкви,
блаженной канонизации...
СУПчика хочится

Литературная дырка от бублика...

Создаётся впечатление, что неуёмная натура
Александра Солженицына
и родилась "невовремя",
неизбежно уже по одной самой
неистовой его воли к жизни,
попав в лагерную мясорубку,
и умерла слишком поздно,
вроде как уже совсем не "ко двору":
пассионарии да "учителя жизни"
уж точно сейчас невостребованы.
На улице сейчас постмодерновый мороз и
постструктуралисткая "лядынь",
так что на ней можно токмо
подпрыгивать да дрыгаться в клиповом сознании,
и не то что "прочитать",
а даже просто вчитаться
в кристально прозрачный
солженицынский слог
целым поколениям уже невозможно.
И даже у самых старательных,
так и останется "Архипелаг"
по обломовски раскрыт
на всё той же 13-й странице.
Кому и был Солженицын "костью в горле",
то это, конечно, нашему генералиту от писательства:
рядом с ним они сами себе казались пигмеями.
Солженицын мешал им своим личностным размахом,
старосветской укоренённостью в классической архаике,
выходом за рамки "литераторства",
и самое главное, в отличии от них,
почти 90-то летнему старику,
было ещё, что сказать и о чём писать.
Его, пускай и стороннее, присутствие в литературе,
мешало им играть в снобный бисер,
надувать гросбухныя мыльныя пузыри,
себя самих любимых без зазрения совести
увенчивать лаврами
и награждать очередную литературную дырку от бублика
громкой литературной премией.
Теперь уже не глядючи по сторонам,
можно смело очередным литературным трутням и одалискам
ещё и вручать приз за "честь и достоинство":
50 лет в строю и вполне честного писакного протитутства...