August 20th, 2008

Простите

Гламур по-питерски...

Питерский гламур
выставляет себя на смотрины
напомаженной девкой,
под слоем штукатурочных румян
только уже бывалому взгляду
открывая всю ту же
изрядно обветшавшую старушенцию.
Гости мои всегда подмечают
златотреугольное пространство,
полностью вычищенное от пьяни,
неадекватной молодёжи,
бомжей и побирушек.
Мой взгляд,
ещё с совковых времён поднаторевший,
выхватывает
и переодетых в "как все" секьюрити,
и церберский за всем погляд экскурсоводш.
Городок мой знает себе цену
и продаёт себя чинно,
с расстановкою,
без излишнего напрягу,
с неотвратимой безальтернативностью
вездесущих "Макдональдсов"
и клаустрофобией
опасливо хитающегося под сидельцем
пластика туалетных кабинок.
Ключевскому разбросанныя там-сям
по нашему безбрежно географному пространству
скособоченные русские деревеньки
казались временным пристанищем
половецкого табора,
осевшего на месяцок-другой
среди так до конца и неоцивилизованной Руси.
Так и в моем вечнующем граде
сей ненавязчивой (под Америку) сервис
напоминает какую-нибудь
парижскую "Конкордию" 1812-го,
превращённую в стойло для казацких лошадей,
и в самом ея центре -
ещё и с угарно дымящей
полевой кухней...
Простите

Заболтанная красота...

Пока разбредшиеся по Дворцовой
интуристския стада
старательно запечатлевают друг дружку
(как и миллионы до них -
таких же, как они,
на всё тех же замусоленных задниках),
стайка экскурсоводш,
ставши в кружок,
паровозно дымит.
Эта армия передового фронту
"по работе с иностранцами" -
понурых лошадок и
матерей-одиночек,
коим сама жизнь,
кажется, выставила жирный трояк,
узнаётся по походке, манерам,
по прикиду,
манере жестикулировать
и имитировать неистовую восторженность.
Работа, конечно же, собачья:
и в дождь и в холод,
порой целых полтора часа из спального району -
и это только в один конец
до пятизвёздной "Астории",
и целый день крику
на всамделишном япона-мать
в попытке перекричать
для какой-нибудь запредельной
тамошней деревенщины.
Плюс ещё и необходимый
"допуск от первого отделу"
для работы с везде шмыгающими "шпиёнами",
отчётность в Большой дом
и всё время в голове судорожный пересчёт:
а вдруг кто во время лекторства
из них слинял
незнамо куда.
Самая плодовитая среда,
как в американском психоанализе,
диагностируемой "многоликой личности":
на работе - с манерами
"столбовой дворянки",
а дома,
с итак затюканным без меры
пай-мальчиком -
сама античная мегера:
"Заткни паяло, сволочь, чтоб больше не воняло!"
Всегда меня умиляла в этой профессии
их способность из "самой разлюбезности"
даже с забугорцами
вдруг генерироваться в самую что ни на есть
совковую овчарку.
После этого забугорцы обычно
к нам уже "ни ногой".
В моей работе экскурсовод - это, скорее, диагноз.
Как и словесный понос с церковного амвону,
здесь вечный грех словесного блудодеяния -
непрочувствованного, невыстраданного слова
и печальнейшая расплата за заболтанную
"мир спасающую Красоту":
согбенная спина,
вечнующая уже понурая усталость,
от какой уже не выспаться и не отдохнуть,
и вместо "живой жизни" -
уже сплошная ея стилизация
под модерн, классицизм, маньеризм
и, не дай Бог, ещё и под православие.
Воцерковившись
и продолжая всё так же паровозно дымить,
они и это самое православье,
как завсегдашния школьныя пятёрышницы,
как и всё до этого,
пытаются "одолеть" с наскоку и сполна:
получая третье "высшее" и
учась для этого "на богословском",
да ещё и с защитой диссера по "Нравственному богословию".
"По чему, чему?" - недоумеваючи переспрашиваю.
И колко глядючи мне в глаза,
манерно кутаясь в какой-то необъятной пелерине "а ля русс",
стыдливо мне отвечает:
"Нравственному богословию"...