August 30th, 2008

СУПчика хочится

С гулькин нос...

Из русского парадизу
народец поначалу просют вежливо,
в шесть по полудни
отключая один за другим фонтаны,
и прочая развлекаловки,
а чуть погодя гонят по аллеям
не в меру припозднившихся Адамов и Ев к исходу
уже сворою цепных овчар,
точно опробуют массовку
к съёмкам фильма - страшилки о Бабьем яре.
"А ведь к порке - то на конюшне пообвыкли,
как к домашним тапочкам,
только то ведь и стыдобно,
разве что перед иностранцами" -
воздохнул когда - то понукаемый вместе со мною,
и с нашими гостями - "французиками из Бордо",
Александр Михайлович Панченко.
До этого нас трепетно обнесли в ресторане,
без зазрения совести бултыхнув водицы
в " Столичную",
и вместо четырёх порций красной икорки,
донеся до стола две,
зато воткнув в каждую
по две зубастенькие вилочки.
Сам Александр Михалыч
к наследницам "древней Руси"
себя не причислял,
хотя исконной Русью этой
вроде как, только и занимался.
Свою душевну идиому он скорее вёл
от нарышкинскаго борокко,
очень тонко на уровне "конгениальности" ,
опознавая бисерныя кружева
именно Руси
вздыбленнай на вервиях петровских реформ.
В нём самом что - то чувствовалось,
всё равно как от простой архангелогородской бабы:
возможность взять да вдруг и заголосить
истошным минором.
От русских плачей и причитаний,
и происходил извод
его жизненного стояния.
В "душечкину" бабскость русской души
он однозначно сам веровал,
и токмо одну голимую способность
подковать аглицкую блоху,
чтоб та "вовсе уже не скакала",
за русским характиром и признавал:
"После стольких съобезъяненых реформ,
ничего ведь так у нас своего и нету:
ни экономики, ни политики, ни науки.
То, чем мы в Пушдоме занимаемся - это разве наука?
Да, нет же - сплошное баловство.
И философии у нас своей - тоже нету,
и богословия - тож.
Вот зайдите в библиотеку Духовной Академии:
вся ведь сплошь диссертациями заставлена,
диссерами под завязку забита,
а отечьего богословия при этом - с гулькин нос..."
Старый дед

Пагуба отечъих разделений...

Церковным человеком академик Александр Панченко
себя не считал,
хотя советское православие
смело, по какому-то артикулируемому им наитию,
причисляло его к своим своешкотным.
Мешала Александру Михалычу войти в церковные врата
криптоставроверная закваска,
посеянная среди пушкинодомцев
Дмитрием Сергеевичем Лихачёвым,
и реальная та пропасть
между старым двуперстным Исусом
и "Иисусиком новым" везде и вся,
в китчевом разносоле,
по его сторонему погляду,
нынче обезбоженно торжествующим.
По молодости каждый год
отправлялся Александр Михалыч
в скитания по оскуделым
архангелогородским скитам
в поисках рукописного сустатка,
от пожелтелых листов коего
и нёсся непереносимый запашок
староверных гарей,
крики колесуемых и распинаемых,
сажаемых на кол соловецких иноков.
Сам лицезрел, как он горько, почти по-бабьи,
стенал и плакался,
снова вслух вчитываясь в "Соловецкое стояние",
и нераскаянный церковный провал,
столь интуитивно тонкостно
схваченный Александр Солженициным,
так и не уврачёванныя
и явственно проступающия
кровавые язвы
на парче никониянского саккосу,
были для него препоною
для вступления в никониянскую церковность.
Не Ленин, а тишайший Лексей Михалыч
являлся для него первым революционером,
столь святотатственно и положивший начало
пагубе отечъих разделений...